Адмирал Империи – 62 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Предателем? Интересная формулировка.

Он откинулся назад, устраиваясь удобнее — он сидел в кресле, словно на приёме в собственном кабинете. Никакой суеты, никакой нервозности. Словно и не было вокруг тысячи морпехов с плазменными винтовками.

— Интересная формулировка от человека, который ещё неделю назад верой и правдой служил мне. Выполнял мои приказы, разгонял и истреблял моих врагов.

Его глаза сузились:

— Помнится, именно ваши корабли, Агриппина Ивановна, помогали уничтожить Балтийский космический флот. Того самого вице-адмирала Пегова, с которым вы теперь делите командование. Того самого Карла Юзефовича, которого вы…

— Это было ошибкой. Я её исправила.

— Исправили, — он кивнул с притворным одобрением. — Переметнувшись на сторону, как вам кажется, победителя, едва почуяв, откуда ветер дует. Очень… практично. Я всегда ценил в вас это качество.

Агриппина Ивановна стиснула зубы так, что заныли челюсти.

— Хватит, паясничать, Граус. Я позвонила не для того, чтобы слушать ваши оскорбления.

— Тогда для чего?

— Чтобы предложить вам сдаться.

Долгая, тягучая пауза. Граус смотрел на неё сквозь голографическую проекцию, и медленно, очень медленно его губы растянулись в широкой ухмылке.

— Сдаться, — повторил он, словно пробуя слово на вкус, перекатывая его на языке. — Как интересно. И что же будет со мной после того, как я сдамся?

— Вас передадут имперскому правосудию. Будет суд…

— Суд, — перебил он, и его тон стал жёстче. — Конечно. Суд, на котором меня приговорят к смерти за государственную измену. Или, что более вероятно, я не доживу до суда вовсе. Скоропостижно скончаюсь по неизвестной причине в камере изолятора. Сердечный приступ, может быть. Или несчастный случай при попытке к бегству.

Он покачал головой, и в его движении было что-то змеиное — плавное, расчётливое, лишённое лишних усилий:

— Нет уж, Агриппина Ивановна. Я слишком долго играю в эту игру, чтобы верить в добрые намерения победителей.

— Тогда чего вы хотите? Сидеть там до скончания веков? Рано или поздно мы возьмём это здание. Измором, если придётся. И тогда…

— Тогда — что?

Граус подался вперёд, и тень от голографической проекции легла на его лицо, превращая глаза в тёмные провалы.

— Вы будете штурмуете Адмиралтейство? Расправившись с теми, кто его защищает?

Хромцова не ответила. Но её молчание было красноречивее любых слов.

— Вот видите, — Граус откинулся назад, явно довольный собой. — Вы не можете этого сделать. Не хотите. Те три сотни курсантов, что составляют основу моего маленького гарнизона — они ваша слабость, Агриппина Ивановна. Ваша ахиллесова пята. Пока они здесь — вы бессильны. Я прекрасно это увидел вчера.

Он произнёс это с таким спокойствием, словно констатировал очевидный факт, и именно эта невозмутимость ударила больнее любого оскорбления. Она чувствовала, как Граус набирает уверенность с каждой секундой разговора, как меняется его осанка, его голос, его манера говорить. Осаждённый первый министр на её глазах превращался в переговорщика, диктующего условия.

— Вы спрятались за спинами юнцов, — голос Хромцовой дрогнул от ярости, от отвращения. — Это трусость, Птолемей. Подлая, жалкая трусость.

— Ну, во-первых, это далеко не юнцы, — парировал он, и в его тоне зазвучали насмешливые нотки. — Это настоящие солдаты. Или вы не видели, как они храбро сражались вчера? Как прогнали ваших хвалёных «морпехов»? Элиту флота, между прочим.

— Не мелите чушь, Граус! — Хромцова шагнула ближе к проекции. — Если бы я хотела…

Она осеклась, не закончив фразу. Но угроза повисла в воздухе — осязаемая, тяжёлая.

Граус лишь приподнял бровь.

— Да? Если бы вы хотели — что? Сровняли бы здание с землёй? Убили бы всех, кто внутри? — Он покачал головой. — Вы этого не сделаете, Агриппина Ивановна. И мы оба это знаем.

Хромцова заставила себя сделать глубокий вдох. Выдох. Ещё раз. Гнев — плохой советчик. Особенно сейчас, когда каждое слово взвешивается, каждая интонация считывается, каждый жест служит оружием.

— Как вам вообще удалось заманить их к себе? — спросила она, когда смогла говорить ровно. — Остальные части гарнизона сидят по казармам как паиньки, зная, что будут уничтожены огнём моих палубных орудий. А там есть куда более матёрые волки в сравнении с неоперившимися курсантами.

Граус наклонил голову, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на удовольствие — удовольствие игрока, которому наконец задали тот самый вопрос.

— А, это как раз вы мне помогли, уважаемая Агриппина Ивановна.

— Что вы несете?

— Помните того молодого лейтенанта, которого вы хладнокровно расстреляли на лестнице перед входом в Сенат?

Хромцова нахмурилась, вспоминая. Вчерашний день казался бесконечно далёким — словно прошло не четырнадцать часов, а четырнадцать лет. Но образ молодого офицера с горящими глазами всплыл в памяти. Мальчишка в лейтенантских погонах, который отказался отступить. Который потянулся за пистолетом, когда его подчиненные уже бросили оружие. Который вынудил её нажать на спуск…

— Бедный юноша, — продолжал Граус, и в его голосе зазвучала притворная печаль, густая и приторная, как патока. — Он всего лишь выполнял свой долг по охране вверенного ему объекта. А вы застрелили его. На глазах у всего мира, в прямом эфире.

— Не нужно лирики, министр. К чему вы ведёте?

— Помните его фамилию?

Агриппина Ивановна повернулась к Алексу-3. Робот уже работал — его пальцы мелькали над сенсорами, глаза за тёмными стёклами светились ровным голубоватым светом.

— Сурьянов, — произнёс он через несколько секунд. — Лейтенант Дмитрий Алексеевич Сурьянов. Двадцать четыре года…

— Достаточно, — перебил Граус, и его губы снова скривились в усмешке. — А теперь посмотрите там же, в списках, фамилию начальника Нахимовского училища.

Алекс-3 замер на мгновение — крохотная, едва заметная пауза в его обычно безупречной работе, словно даже машина на секунду осознала значение того, что собиралась произнести. Потом сказал ровным, бесстрастным голосом:

— Полковник Алексей Николаевич Сурьянов, — повернулся он к Хромцовой. — Начальник Нахимовского училища ВКС с июля 2215 года.

Хромцова закрыла глаза. Внутри стало пусто и холодно, словно кто-то разом выкачал из неё весь воздух.

— Сын, — произнесла она тихо. — Лейтенант Сурьянов был сыном начальника училища.

— Именно, — подтвердил Граус, и в его голосе прозвучало удовлетворение хищника, настигшего добычу. — Полковник Сурьянов узнал о гибели своего мальчика почти сразу — трансляция ведь шла в прямом эфире, помните? Видел, как вы стреляете его сыну в голову. Видел, как несчастный юноша падает на ступени Сената. Видел, как кровь растекается по белому мрамору.

Он помолчал, давая словам осесть, проникнуть глубже, вгрызться в сознание.

— После этого полковник сделал то, что сделал бы любой отец на его месте. Он вооружил своих курсантов — тех, кто в тот момент находился в корпусе,