Служба имперской безопасности - Эдуард Тен

и приплясывая, — здесь отличились уже казаки. Когда веселье приутихло, солисты запели песню Конь. Постепенно множество голосов вплелось в пение. В самом конце сливаясь в единое исполнение.

— Командир, спой «Дороги»! «Дороги… дороги»…

— А ну тихо! — крикнул Саня, удобнее пристраивая гармонь.

Я вышел в круг, и вдруг наступила та особая тишина, какая бывает только перед чем-то по-настоящему важным. Не было слышно ни звона ложек, ни покашливания. Даже кони замерли у коновязей.

Эх, дороги, пыль да туман,

Холода, тревоги да степной бурьян…

Первый куплет я начал негромко, словно сам с собой. Постепенно голос мой окреп, потому что вспомнилось всё: и бесконечные переходы, и грязь, в которой тонут ноги, и слёзы свои, чужие, и своя глухая тоска по дому. Горло сдавило, но я пел дальше, вкладывая в каждое слово ту боль, которую мы все носим в себе, и ту надежду, что теплится, несмотря ни на что.

Меня поддержали Савва и Эркен раскладывая песню на многоголосье.

Эх, дороги…

Я заметил, как у многих пластунов заблестели глаза. Казаки, ещё минуту назад бесшабашные, вдруг посерьёзнели, кто-то опустил голову, кто-то принялся неслышно подпевать. Даже горцы, не понимавшие многих русских слов, замерли — они чувствовали невысказанное. А старый кашевар Захар, отвернулся и долго смотрел куда-то в темноту, и плечи его чуть заметно вздрагивали.

Пыль да туман…

На последнем припеве голос мой дрогнул. Я вдруг остро ощутил, что мы все — и я, и эти люди вокруг — идём одной дорогой, выпачканной в пыли, политой потом и кровью. И что нет у нас иной судьбы, кроме этой, и иной чести, кроме как не свернуть, не сломаться.

Когда последние аккорды замерли, ещё долго никто не произносил ни слова. Потом кто-то из старых пластунов перекрестился и тихо сказал: «Благодарствую, командир. За всю правду, за песню душевную». Другие задвигались, завздыхали, но никто не засмеялся, не хлопнул по плечу. Просто подходили молча, кланялись, и расходились.

Я стоял посреди круга, чувствуя, как уходит из груди тот тяжелый комок, что подступил во время пения. И благодарил судьбу за то, что есть такая песня — горькая, но честная. В ней и была наша жизнь, наша солдатская доля.

Молча сидел старый фельдмаршал Паскевич, не замечая слёз, катящихся по щекам. Ему вспомнились свои собственные дороги — долгие, выматывающие, пробитые ядрами и конскими копытами. Вспомнилась турецкая кампания, где он, ещё молодым генералом, вёл солдат на штурм крепостей, а под ногами хлюпала кровь, смешанная с грязью. Вспомнилось подавление польского мятежа, где свои же братья славяне смотрели на него с ненавистью и отчаянием. Вспомнились тысячи лиц — тех, кто шёл за ним, кто падал рядом, кто так и остался лежать в чужой земле.

Он вдруг остро почувствовал всю тяжесть своих седин, всю цену каждого прожитого дня. Сколько же он прошёл вёрст? Сколько раз смотрел смерти в глаза, а потом садился на коня и ехал дальше — потому что нельзя было останавливаться, потому что за спиной ждали те, кто верил ему безоговорочно. И вот теперь, в этой палатке, под нехитрые аккорды гармони и простые слова песни, на него накатило то щемящее чувство, которое он так долго прятал за маской суровости и власти.

— Эх, дороги… — мысленно повторил он.

Рядом замерли адъютанты, не смея нарушить тишину. Кто-то из свиты смахнул слезу, отвернувшись в темноту. Даже великие князья, обычно шумные и беспечные, притихли, словно впервые увидели фельдмаршала не полководцем, а просто уставшим стариком, у которого за плечами — целая жизнь.

Паскевич тяжело поднялся, и, ни на кого не глядя, глухо произнёс:

— Хорошо поёшь, князь… За душу берёт. За самое нутро.

Глава 3

Петербург. Кабинет императора.

Как было заведено ранее, новый управляющий Третьего отделения Собственной его императорского величества канцелярии и шеф жандармского корпуса граф Орлов докладывал императору об общей обстановке в Российской империи. Цесаревич, стоявший у окна, молча наблюдал за графом.

— Алексей Фёдорович, какие сведения об убийстве графа Бенкендорфа? — В голосе Николая отчётливо различалось едва скрываемое раздражение.

— Ваше величество, все силы брошены на установление и поиск лиц, причастных к убийству графа Бенкендорфа. Я лично контролирую всю работу Третьего отделения и жандармского корпуса.

— Алексей Фёдорович, прошло больше месяца со дня убийства Бенкендорфа, а вы не можете предоставить внятных объяснений и сведений по этому делу. Вы действительно не понимаете, какой ущерб нанесён авторитету государства и лично мне?

Император поднялся из-за стола и прошёлся по кабинету.

— Я принимаю во внимание ваше недолгое начальствование в Третьем отделении и жандармском корпусе, но данное происшествие имеет столь значимое значение, которое не позволяет нам тянуть с расследованием. Используйте все ресурсы, какие необходимы, но через две недели я должен иметь чёткие результаты.

— Слушаюсь, ваше величество.

Граф Орлов вышел из кабинета.

— Александр, ты, наверное, до сих пор в недоумении, почему я не назначил князя Иванова-Васильева на должность Александра Христофоровича?

— Нет, ваше величество. Я знаю, что вы цените князя, но не доверяете настолько, чтобы назначить его на эту должность. В данном случае для вас важнее личная преданность, чем умение. А кто самый преданный вам человек? Граф Орлов. Это очевидно.

Император повернулся к сыну и с интересом посмотрел на него.

— Поясни?

— Александр Христофорович готовил князя в свои преемники и не скрывал этого от вас. Вы не всегда понимаете князя и не решились назначить его на должность. Я же вижу его подле себя — в будущем.

— Не слишком ли ты доверяешь ему, Александр?

— Ваше величество, моё доверие к нему обдуманное. Сожалею, что таких людей, как князь, мало в моём окружении.

Смерть графа Бенкендорфа была неожиданна для всех и наделала столько шума в Петербурге, что её можно было сравнить разве что с извержением вулкана. Каких только разговоров не ходило в салонах и в обществе! Кто-то злорадствовал, повторяя: «Собаке — собачья смерть», и другие, не менее едкие высказывания. Почти все сходились в том, что смерть графа была заслуженной.

В гостиной княгини Трубецкой, где собирался цвет петербургского общества, разговоры не умолкали. Говорили шёпотом, но с плохо скрываемым удовольствием.

— Я всегда говорил, что Бенкендорф слишком много о себе возомнил, — заметил пожилой сенатор, поправляя жабо. — Он думал, что ему всё дозволено. А в итоге — вот, нашли управу.

— Но кто же? Кто осмелился? —