Небо наизнанку - Алексей Снегов

Допрос фон Краузе дал немного — немец держался уверенно, но пару важных деталей все же обронил. Главное: завтра, 23 июня, люфтваффе планирует массированный налет на железнодорожный узел в Волковыске. А это значит, что у сводной группы есть меньше суток на подготовку.

Он зашагал через летное поле. Аэродром Карпово все еще дымил — техники растаскивали обломки, санитары выносили раненых. У дальнего капонира, где укрывались уцелевшие машины, горел костерок. Вокруг сидели люди.

Скиф подошел ближе. Четыре пилота. Еще двое техников. Один — тот самый седой, что встречал его после посадки. Второй — молодой парень с перевязанной головой. Все молча смотрели в огонь.

— Встать, — негромко скомандовал Скиф.

Поднялись не сразу. Кто-то — по привычке, кто-то — нехотя, преодолевая усталость. Белобрысый курсант, которого Скиф уже видел, вытянулся старательно. Рядом — крепкий старлей с перевязанным плечом, лицо злое, взгляд исподлобья. Еще один — худой, с ввалившимися щеками, в прожженной гимнастерке. И последний — парень лет двадцати двух, с покрасневшими глазами: то ли от дыма, то ли от слез.

— Меня зовут лейтенант Степанов. Позывной — Седьмой. С этой минуты я — командир сводной истребительной группы. Кто вы — мне пока не важно. Важно другое: кто вы будете завтра.

Он обвел их взглядом. Молчание.

— Представьтесь, — потребовал он. — По одному. Фамилия, звание, налет.

Первым отозвался старлей с перевязанным плечом:

— Старший лейтенант Ковалев. Третья эскадрилья. Налет — девяносто часов. Из них боевых — ноль. Сегодня — первый.

Голос звучал с вызовом, словно Ковалев ждал, что новоявленный командир начнет его в чем-то упрекать.

— Девяносто — это хорошо, — спокойно ответил Скиф. — Значит, машину чувствуешь. Следующий.

Худой парень в прожженной гимнастерке шагнул вперед:

— Младший лейтенант Решетников. Позывной — Грач. Налет — тридцать два часа.

«Грач. Тот самый». Скиф мысленно отметил: нервный, дерганый, но в бою не струсил. Остался с ним до конца.

— Принято. Дальше.

Белобрысый курсант звонко, по-уставному:

— Курсант Белкин. Налет — четырнадцать часов. Самостоятельных вылетов — шесть.

Четырнадцать часов. В училище таких еще год гоняли бы по полигону. А здесь — завтра в бой.

— Шесть вылетов — уже не ноль, — сказал Скиф. — Дальше.

Последний — парень с красными глазами — произнес глухо:

— Лейтенант Самохин. Первая эскадрилья. Налет — двадцать пять часов. Сегодня… сегодня моего ведущего сбили. Капитана Громова. Он сгорел прямо в кабине.

Повисла тишина. Скиф выдержал паузу.

— Я видел, — сказал он. — Капитан Громов погиб как летчик. Взлетел под огнем. Принял бой. Теперь ты — на его месте. Справишься?

Самохин дернул подбородком — не то кивнул, не то судорога прошла по лицу.

— Справлюсь.

— Хорошо. Теперь техники.

Седой шагнул вперед. Ему было лет пятьдесят — для аэродромной обслуги возраст почти пенсионный. Но глаза смотрели цепко, молодо.

— Соколов, — представился он. — Инженер-механик. С авиацией с двадцатого года. Еще «Фарманы» латал и «Ньюпоры». А эти «Ишачки», — он кивнул в сторону капонира, — я по винтику знаю. Собирал их, разбирал, снова собирал.

— С двадцатого года? — переспросил Скиф. — Гражданскую застали?

— Застал. И Гражданскую, и Финскую. Теперь вот — эта.

Скиф кивнул. Такой человек — на вес золота. Если кто и способен поднять в воздух разбитую машину за ночь, то только он.

— Второй техник?

Молодой парень с перевязанной головой шагнул вперед. Выглядел он хуже всех — бледный, с синяками под глазами, бинт на виске пропитался кровью.

— Сержант Дронов. Моторист. Был приписан ко второй эскадрилье. До сегодняшнего утра.

— Что с головой?

— Осколком зацепило. Когда бомба у ангара легла. Ерунда, товарищ лейтенант. Работать могу.

— Хорошо. — Скиф обвел взглядом всю группу. Шесть человек. Плюс еще трое в лазарете, которых можно будет поднять через пару дней. Плюс он сам. Десять бойцов. Десять — против целой воздушной армады. — Слушайте внимательно. Повторять не буду.

Он присел на корточки, поднял с земли прутик и начал чертить прямо на утоптанной земле.

— С сегодняшнего дня воюем не по уставу тридцать девятого года. Устав писали люди, которые не видели «мессершмиттов» в бою. Мы — видели. И мы знаем то, чего в уставе нет. Первое и главное: звено из трех самолетов.

Он начертил на земле три точки треугольником.

— Тройка. Ведущий и два ведомых. Так написано в наставлениях, так вас учили в училище. Забудьте.

Ковалев нахмурился, но промолчал.

— Устав писали в тридцать девятом, — продолжил Скиф. — С тех пор немцы прошли Польшу и Францию. Они летают парами, а позже перешли к четверкам. Тройка против пары — это неповоротливо. Третий ведомый в бою либо мешает, либо гибнет первым. Я видел это сегодня. Мы переходим на пары.

Он провел черту, перечеркивающую треугольник.

— Пара — ведущий и ведомый. Никаких троек. В бою держите дистанцию двести-триста метров. Не прижимайтесь — «мессер» быстрее, он срежет вас на пикировании. Если видите, что вас зажимают — не лезьте в лобовую. Уходите в горизонтальный вираж. «Ишачок» крутится лучше «мессера». Заставляйте его играть в нашу игру.

Ковалев не выдержал:

— Товарищ лейтенант, это прямое нарушение устава. Командование утвердило?

— Командование узнает по факту. Ответственность беру на себя.

— А если завтра проверка из дивизии? Если нас обвинят в самоуправстве?

— Если завтра мы взлетим тройками — нас просто перебьют, — отрезал Скиф. — И проверять будет некого. А если взлетим парами и выполним задачу — командование будет молчать. Потому что победителей не судят.

Ковалев замолчал. Было видно: предложение ему не нравится. Девяносто часов налета, выучка по старым наставлениям — все это восставало против новшеств. Но спорить дальше он не стал.

— Распределение, — продолжил Скиф. — Я — ведущий первой пары. Со мной — Белкин.

Курсант вздрогнул. Быть ведомым у командира — и честь, и самая опасная позиция.

— Ковалев — ведущий второй пары. С ним — Самохин.

Самохин коротко кивнул.

— Грач — резерв. Действует по обстановке. Если кто-то выбывает — заменяет.

— Принято, — ответил Решетников.

— Теперь связь. У меня на машине стоит приемник — командирский. Я слышу землю, земля слышит меня. У вас — ничего. Поэтому в воздухе общаемся сигналами. Покачивание крыльев — «внимание». Красная ракета — «противник». Две красных — «атакую». Зеленая — «отходим». Запомнили?

Все четверо молча кивнули. Сигналы были