Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

Мне хочется курить. Не «вспомнил» — а именно хочется. Физически. Ломка.

Мне хочется лежать и ничего не делать. Мозг тянется к книге на столе — какая-то жвачка про двух подростков в деревне, и он реально ждёт, когда они поцелуются.

Бред. Цензурная бодяга для воспитания молодёжи. И это я читал?

Следующая проблема.

Я не любил своё детство. Не потому что оно было ужасным — нет, обычное. Просто мир за дверью казался полным плохих людей. Драчливые мальчишки. Девчонки, которым я был неинтересен. Учёба, которая не давалась. Спорт, где надо вкалывать.

Проще было лежать в кровати, читать книги и думать: вот когда вырасту…

Это была не глупость. Это была привычка. Уход от жизни. Нежелание в неё лезть.

Таким было моё детство до пятнадцати лет. А потом появились друзья из центра города — и я как будто открыл глаза. Оказалось, можно не только мечтать. Можно играть во взрослую жизнь. Курить, пить, драться.

Ну как драться — если слабее, можно и в морду дать. Если сильнее тебя — стерпеть.

Тогда мне это казалось круто. Сейчас — стая дегенератов.

Но отрицать нельзя: именно эта компания подготовила меня к девяностым. В восемьдесят пятом в центре города уже было всё: наркотики, проституция, банды, фарцовщики, блатные.

Система была выстроена. Почва была готова.

Я прошёл по краю.

Хочу ли я снова туда? Нет.

Да, это дало понимание. Но это же меня и ограничило. Не хватило дисциплины. Не хватило умения учиться. Не хватило системности.

Когда я оказался в Израиле — это ударило жёстко. Старые правила не работали. А новых у меня не было.

Я встал. Упал на пол. Начал отжиматься.

Всегда так делал, когда начинал ломать себя. Не знаешь, что делать — займи тело.

Раз. Два. Три. Пять. Десять.

Руки задрожали. Дыхание сбилось.

Твою мать.

Я забыл, каким был. Сто девяносто роста. Шестьдесят восемь килограммов. Худой. Сутулый. Впалые глаза.

Даже в семьдесят шесть я чувствовал себя лучше.

Дошёл до ванной. Посмотрел в зеркало. Причёска — хрен поймёшь что. Лицо синюшное. Мешки под глазами. Щёки впали. Руки — палки. Плеч нет.

Отстой.

Я вспомнил себя в Израиле. Качался как сумасшедший. Плечи, руки, спина.

А тут…

Грустно. Но это я. И с этим надо работать.

— Ба, — крикнул я на кухню, — свари, пожалуйста, гречневую кашу и три яйца.

— Ты заболел?

— Нет. Начал.

Хватит лежать. Этого уродца надо откармливать.

Из своей жизни я хочу только одно — прожить её с той же женщиной. Но проживать её так же — не хочу. Не хочу тех же ошибок, той же пустоты, тех же «не хватило» и «не успел».

Израиль? Не факт, что всё будет так же.

Значит, будем строить другую траекторию. С нуля. Здесь. Сейчас. В этом теле.

Я вернулся в комнату, сел на кровать, открыл школьный дневник. Нашёл чистый лист — сойдёт.

На первой странице написал три слова:

Что я знаю.

Это будет длинный список.

Зазвонил телефон.

Не мобильный — стационарный, дисковый, с тугим диском и тяжёлой трубкой, которой при желании можно было убить человека. Звонок резкий, настойчивый. Советские телефоны не имели опции сменить рингтон. Я усмехнулся: до этих опций ещё лет двадцать, и ещё надо сказать спасибо, что телефон вообще есть.

— Игорь, тебя, — бабушка подала трубку, поджав губы.

Вид у неё был такой, будто она уже всё про меня поняла и давно вынесла приговор. Бабушки умеют это лучше следователей: знать без слов, молчать так, что тебе самому хочется признаться.

Я взял трубку.

— Здорово. Ты куда пропал?

С трудом понимаю, кто это. Потом доходит. Олег. Голос знакомый, но слышу я его как будто издалека, сквозь время, сквозь шестьдесят лет туда и обратно.

— Да так... траванулся, — говорю с задержкой.

— Знаю я твоё «траванулся». Я тебе говорил — кури траву. Нет, ты свою бормотуху пил.

— Ну да, — хмыкаю я. — Когда у вас трава есть, вы довольны, что я вам на хвост не падаю. А как нет — так сразу за здоровый образ жизни. Курите свою траву и будьте здоровы.

Олег засмеялся.

— Это да, тут ты прав.

Пауза.

— Приедешь сегодня? Тут девчонки.

Я усмехнулся. Знаю я ваших девчонок. За всё время было только пару приличных.

Но в этот момент тело отреагировало само. Как будто кто-то внутри щёлкнул переключателем. Я выпрямился. В груди коротко дёрнуло.

— Да... — голос вышел хриплый, чужой. — Сейчас подъеду.

— Ну давай. И сигарет купи.

Короткие гудки.

Я медленно опустил трубку и замер. Сердце колотится. В ушах шум.

Твою мать. Это не я. Это тело. Гормональный шторм. Меня накрывает от одного слова — «девчонки». Я и забыл, что так может быть.

* * *

«Сейчас доеду» — это легко сказать.

Хабаровск длинный, вытянутый вдоль Амура. От меня до Олега — минут сорок на автобусе. Если повезёт с экспрессом — двадцать пять. Если нет — стоишь на остановке и ждёшь, пока мороз не доберется до всего, до чего может добраться.

Я вышел на улицу.

Хабаровск в январе — это не просто холод. Это отдельная форма враждебности. Минус тридцать — и воздух уже не воздух, а стекло. Вдыхаешь — и чувствуешь, как он ломается у тебя внутри.

Деревья в инее стояли белые, неподвижные, как будто их не вырастили, а поставили. Снег под ногами не скрипел — визжал. Пятиэтажки-хрущёвки тянулись одна за другой, одинаковые, усталые, в одном и том же грязновато-жёлтом цвете, который зимой казался особенно безнадёжным. Из труб котельной валил густой белый пар. Почти красиво. Почти.

На остановке стояло человек шесть. Все в тёмных пальто — серых, синих, коричневых. Зимняя одежда как зимняя форма: шапки-ушанки — кроличьи, норковые у тех, кому повезло, из чего придётся у остальных. Лица закрыты шарфами. Из-под ткани валит пар. Никто не разговаривает. Все просто стоят и ждут.

Автобус пришёл через десять минут. ЛиАЗ.

Двери открылись с металлическим выдохом, и сразу в лицо ударил знакомый запах: резина, мороз, чужие шубы, чуть-чуть солярки. Запах советского транспорта. Его невозможно спутать ни с чем.

Внутри было не тепло — просто менее холодно. Окна снизу замёрзли наполовину, сверху стекло затянулось узорами, как будто кто-то ночью рисовал на нём тупым ножом.

Женщина в пуховом платке держала авоську с