Сеть Гефеста - Александр Николаевич Андрюхин

не ответил, продолжая сосредоточенно вырезать из фольги человеческую фигуру мужского рода. Комната выглядела мрачно. Мало того, что все окна квартиры выходили на северную сторону, вдобавок они были занавешены тяжелыми шторами. Из-за этого в квартире даже днем царил сумрак, а ночью – просто кромешная тьма. Форточки здесь также открывались редко. От этого в доме стоял отвратительно затхлый запах. Такой запах бывает в переполненных больницах или в запущенных домах престарелых.

Обстановка была более чем скромной, если не сказать, что убогой. Две железные кровати, одна за занавеской в углу, другая – у окна. У окна спала мать, за занавеской – сын. Также у окна ютился старенький обеденный столик, очень ветхий и очень обшарпанный. Рядом с ним сундук, служивший стулом. Больше в комнате стульев не было. Хотя справедливости ради нужно сказать, что в кухне еще имелись две табуретки, но они оттуда никогда не выносились. Кстати, в комнате еще стоял старенький платяной шкаф, притулившийся к стене неподалеку от сундука. Остальное пространство занимали полки, заполненные многочисленными фигурками из фольги. По тому, как незамысловатая домашняя утварь была смещена к окну, а самодельные полки до потолка занимали более двух третей комнаты, можно было понять, что изделия из фольги на этих полках ценились больше, чем, к примеру, клубный пиджак с золотыми пуговицами.

Мать бесшумно приблизилась к сыну и зажгла торшер.

– Что же ты опять сидишь в темноте? – беззлобно пожурила она. – Так и глаза испортить недолго.

Детина в инвалидной коляске снова ничего не ответил. Он отложил в сторону ножницы, взял со столика крохотный молоточек и принялся обстукивать только что вырезанную фигурку. После тягостного молчания он наконец произнес скрипучим голосом:

– Ну что, поздравила?

– Поздравила, – выдохнула женщина и, сев на кровать, начала развязывать черный платок.

– Невеста была красивой? – выдавил из себя детина, не поднимая головы.

– Невеста как невеста, – торопливо ответила женщина. – Все невесты красивые. Нет такой женщины, которая в подвенечном платье выглядит некрасивой.

После новой тягостной паузы парень поинтересовался с комом в горле:

– Она выглядела счастливой?

– Я бы не сказала, – махнула рукой женщина. – Выглядела как всегда. С чего ей быть счастливой?

Инвалид поднял голову и с ненавистью взглянул женщине в глаза.

– Врешь, мать! Только из-за одного того, что она ходит на своих двоих, а не ездит на инвалидной коляске, можно быть счастливым. А вот я вынужден сидеть и долбить…

Глаза несчастного наполнились слезами. Мать торопливо схватила его вихрастую голову и крепко прижала к груди. Но было уже поздно: он рыдал громко и хрипло, как дитя, которое много лет хранило в себе обиду и вот наконец она прорвалась, подобно воде, закованной в дамбу.

– За что, за что я так наказан? – судорожно дергался он.

– Ты разве не знаешь за что? – притворно удивилась женщина, гладя его голову. – За свой талант. Ведь ты творец, а не простой смертный! А творчество требует жертв.

– И что мне от того, что я не простой смертный? – белугой рыдал детина. – Я даже помочиться не могу без посторонней помощи.

– Зато ты можешь творить миры и повелевать судьбами, – горячо убеждала женщина. – Только художники живут истинной жизнью, все остальные – пребывают в иллюзиях, потому что они не более чем воплощение творцов.

– Отец тоже пребывал в иллюзиях, когда сбросил меня с балкона? – еще пуще разошелся детина.

– Да кто тебе сказал, что он бросил тебя с балкона? – испуганно перекрестилась женщина, украдкой метнув взгляд на икону.

– Я видел это во сне.

– Боже мой, во сне! – передразнила женщина. – Разве ты не знаешь, что во сне все бывает наоборот? Отец тебя обожал. Он лучше бы дал отсечь себе руку, чем уронил тебя с балкона. Паралич у тебя начался уже после его смерти. Тебе было пять. Врачи сказали, что это от какого-то вируса.

– Не от вируса, а от того, что вы меня не любили.

– Неправда! Мы тебя любили. И сейчас я тебя люблю!

Женщина что было сил прижала жесткую голову сына к своей мягкой груди и разрыдалась. Странное дело, но инвалид всегда успокаивался, когда мать начинала рыдать.

Через некоторое время он успокоился настолько, что оттолкнул мать и снова взял в руки молоточек, которым с еще большим усердием продолжил оббивать силуэт мужчины, вырезанный из фольги. Кстати, если бы многие из этих фигур, что сотворил наш герой в инвалидной коляске, попали бы в руки к мастерам-чеканщикам, то они сочли бы их за величайшие произведения искусств. Фигуры людей были вырезаны и вычеканены настолько тщательно, что через увеличительное стекло можно было разглядеть родинки на их серебристых телах. Мастер почему-то творил исключительно из серебристого материала. По его убеждению, все люди на Земле точно пуповиной связаны с космосом именно серебристыми лучами, которые тянутся вверх от их голов. А у серебра к серебру всегда кратчайший путь.

Успокоившись совсем, мать принесла сыну бутерброд с сыром и огромный бокал чая.

– Закуси, сынок. Ой, какого красивого мужика ты вырезал. Он, вероятно, художник?

– Нет! – скривился инвалид. – Он серийный убийца.

Мать вздрогнула и снова метнула тревожный взгляд на висящую в углу икону.

– Разве такие красивые люди могут быть убийцами? – пожала она плечами.

– А красота тут ни при чем. Он стал убийцей, потому что его в детстве не любили. А потом его не любила жена и ненавидел сын, потому что считал его ничтожеством. Нелюбовь близких, как летящий с горы камень, увлекает за собой нелюбовь всего мира. Скажу больше, нелюбовь даже передается по наследству. Вот так, мать! А тем, кого не любят, терять, как правило, нечего. Вот они и отправляются убивать.

– Но почему сразу убивать? – затрясла головой женщина. – Многих великих людей не любили. Леонардо да Винчи например или Андрея Рублева. Большинство из них добились любви своим творчеством. И не только близких, но и всего мира. Пусть твой несчастный найдет утешение в стихах. Как, например, Вийон или Цветаева.

– Ха! – воскликнул инвалид. – Стихи выбирают тех, в ком теплится свет. А в нем и до рождения ничего не теплилось.

Инвалид схватил керн, приложил его к фигуре со стороны сердца и ловко стукнул молотком.

– Боже, – всхлипнула женщина. – Прости его, неразумного, ибо он сам не ведает, что творит…

4

В то мгновение, когда керн вошел в сердце серебристой фигурки, в Ростове в квартире Фатуновых раздался телефонный звонок. Пятидесятилетняя хозяйка Валентина Петровна, сидевшая на диване перед телевизором, вскрикнула и схватилась за сердце.

– Ты чего, мать? – удивился сын.

– Ой, не знаю. Напугалась звонка, – виновато засмеялась Валентина Петровна,