Полостан - Нил Стивенсон

стал он упоминать и о том, что разница между ними куда глубже. Ему уже вынесли смертный приговор, который потом заменили десятью годами в Магнитогорске. Тищенко, возможно, спрашивал себя: если меч революции решил пощадить Физматова, кто такой Тищенко, чтобы того изобличать?

– Думаете, эта… теория пройдет проверку в ОГПУ?

– Без всякого сомнения, – заверил Физматов. – Если им правда нечего больше делать, кроме как расследовать поломку молотка.

– Значит, все улажено! – воскликнул Шаймат. Он мимо Тищенко и Грязнова протиснулся к лестнице и начал взбираться по ней так, будто не замерз, а она не обледенела. – Я, пока сюда не попал, вообще молотка не видел! Когда мы вбивали колья для юрт в мерзлую землю, мы работали этим! Дешевле молотка – и искать не надо!

Он сунул руку в карман ватника и с гордостью продемонстрировал камень.

За несколько минут энергичной долбежки Шаймат расчистил проход. Тищенко, чтобы не терять времени даром, за эти минуты провел аналогию между их нынешним положением и тем, что он видел – или только слышал? – во время Гражданской войны, когда наступающие красные (они всегда наступали) встретили некую преграду в виде земляных укреплений, оставленных (всегда отступавшими) белыми, и вынуждены были ждать, когда саперы уберут препятствие. Шаймат в этой аналогии, разумеется, был доблестным сапером. Однако препятствием, которое требовалось устранить, были каким-то совершенно логичным для Тищенко, но недоступным для Авроры образом не просто ледяные наросты, но мировой капитализм, групповщина, евреи, пережитки крестьянской отсталости, оппортунисты, хулиганы, неистребимая контрреволюционность православной церкви, вредители, диверсанты, кулаки, петлюровская сволочь, национал-уклонисты, предатели, иностранные агенты, недобитые буржуи и белогвардейские элементы, а также их вольные или невольные пособники. При этом он иногда недоверчиво косился на Физматова и делал умоляющие жесты в сторону Авроры, как будто она уже почти завербована. Аврора со своей стороны дивилась его бешеной энергии и начинала подозревать, что пламенная речь для Тищенко – на самом деле способ согреться. Тищенко был агитатором – в СССР существовала такая должность. Возможно, ее удостаивался только тот, кто изначально находился в ажитации.

По счастью, Шаймат пробился на другую сторону под триумфальный хруст ломаемого льда, за которым последовал веселый перезвон падающих сосулек. Ближайший аналог рождественского благовеста, который Авроре предстояло услышать в 1933-м. «Ура!» – заорал Тищенко, бросаясь к лестнице, и опешил, увидев, что остальные предпочитают докуривать самокрутки или растирать снегом те части лица, где уже ощущались первые симптомы обморожения.

– Ура! – крикнула Аврора. – На штурм рубежа, товарищи!

Упомянутые товарищи были крайне удивлены, когда она в два часа ночи материализовалась в бытовке. Они сказали, что девушке тут делать нечего. Впрочем, теперь они приняли ее как своего рода талисман или чирлидера, так что наконец буркнули: «Ура!» – и двинулись к лестнице.

Подъем вывел их к верхней части домны. Часть оборудования здесь служила для загрузки в печь большого количества тяжелых компонентов – кокса, железной руды, различных минеральных присадок, часть – для вывода горячих газов, образующихся в процессе выплавки. Чтобы от них не загорелись подъемники и прочее оснащение, газы требовалось направить в газоотводы диаметром с туннели метро. Газоотводы варили из гнутых стальных пластин. Именно эти работы и тормозили пуск домны № 4 – отсюда замечание Тищенко про «отстающее подразделение». И потому-то в два часа ночи собрали ударную бригаду. Половину ее составляли сварщики – Грязнов, Иванов и Мышкин. Остальных придали им в помощь.

Они достигли «рубежа» – места, где обломанным суком торчал в пространство неоконченный газоотвод, – лишь с получасовым отставанием от графика, составленного агитатором. И все же слишком поздно для работника предыдущей смены, который – как стало ясно, как только Шаймат затряс его, пытаясь разбудить, – замерз насмерть. Он скрючился в обнимку со сварочным аппаратом, к которому прижимался в последние минуты жизни, пытаясь согреться. Силясь отделить закоченелое тело от аппарата, Шаймат дернул чересчур сильно, тело оторвалось, и он, потеряв равновесие, заскользил по незавершенному газоотводу. Ему удалось схватиться за кабель аппарата, но для этого пришлось выпустить мертвое тело. Через несколько секунд оно рухнуло на бетонное основание домны № 4 и разбилось.

– Что-то с Америкой неладно, – сказала Аврора, – вот я и поехала сюда.

– Насколько ж тогда худо в Америке, – заметил Шаймат, выразительно оглядывая сперва столовую № 30, затем свою хлебную пайку. – Пятьдесят грамм, Аврора. У тебя карточка в инженерную столовую, так ведь? Там ты получила бы сто.

– Я не голодная, – ответила Аврора, косясь в направлении домны № 4, где они с Шайматом и Физматовым полчаса собирали останки замерзшего сварщика. Потом Физматов ушел в зону. Обычные заключенные о пятидесятиграммовой хлебной пайке могли только мечтать. По счастью, Физматов был настолько очевидно важен для Магнитогорского металлургического комбината, что ему исхитрились выписать питание не хуже чем у любого комиссара.

Шаймат понял, что имеет в виду Аврора, и кивнул.

– Я боялся, ты заболела, – сказал он, изображая, будто чешет под мышкой.

Аврора узнала жест, преодолевающий все языковые барьеры. Она улыбнулась и мотнула головой, показывая, что у нее нет вшей – переносчиков тифа. Женское общежитие, где ее разместили, было относительно чистым.

– В Америке, если были сомнения насчет постели, я ложилась на полу.

Шаймат кивнул:

– Здесь в казахском поселке некоторые спят снаружи на деревянных скамьях.

Аврора подняла брови – они оттаяли и даже понемногу обретали чувствительность, так что она почти уверенно могла сказать, что не обморозилась.

– Там не сильно холоднее, чем внутри, – успокоил Шаймат.

Удостоверившись, что новенькая американка знает о профилактике тифа, Шаймат зачерпнул ложкой суп.

– Ты очень хорошо говоришь по-русски, – заметил он. – О, я бы не определил, потому что сам говорю по-русски так плохо! Но другие уверяют, не знали бы, что ты из Америки, думали бы, что выросла в Петербурге.

Теперь он звался Ленинградом, но в историческом контексте употреблять старое название было простительно.

– А я там и выросла, – ответила Аврора.

2. Петроград (бывший Санкт-Петербург, позднее Ленинград). 1920–1923 гг

Наверняка она что-то осознавала и раньше, потому что даже собаки и младенцы осознают окружающий мир. Однако первое осознание своего осознания – и, возможно, с этого начинается память – пришло, когда она твердо усвоила, что некоторые вещи именуются двумя разными словами. И в том числе она. На старом месте ее звали Дон. Но если бы к ней так обращались здесь, на новом месте, куда переехали мама с папой, то люди бы смеялись и думали, что это название реки.

На старом месте имя Дон, Dawn, означало «рассвет». Рассвет бывает каждый день.

На новом месте особенный рассвет случился, когда она была