Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

Старик цепко взглянул на Алора, и в этом взгляде на миг проступило что-то совсем не безумное, а острое, расчётливое, словно он мгновенно прикинул, сколько пользы можно извлечь из этого разговора.

— Ох, не похож ты на рихтэнов, да и на наше племя тоже, — покачал головой Борх. — Видать, согрешила наша баба с дикими…

— Не могу ничего тебе на это ответить, — глухо произнёс Алор. — Не помню ничего. Помню только, как тонул… боль в голове от удара, а потом — тьма. Но имя своё помню. Меня зовут Алор.

— Бедняга, памяти лишился, — вздохнул старик, и в его голосе не было насмешки, только усталое сочувствие того, кто сам столько раз терял и находил смысл в мелочах. — Непросто тебе у нас будет, ох непросто… Не любят терранцы рихтэнов, за животных вас считают. Но наш король тебя не продал в цирк, не убил, не позволил избивать и пытать. Судя по тебе, ты из рихтэновской касты воинов. Наверное, очень умелый и сильный. Такие королю нужны. Или для чего-то другого.

Алор промолчал. Слова казались лишними, когда за каждым звуком могла прятаться ловушка.

— Расскажи про это место, — настойчиво попросил он. — Я в долгу не останусь. Если буду пригоден королю, то про тебя не забуду.

Борх потёр бороду, будто собирался с мыслями, а потом понизил голос до шёпота:

— А что узнать-то хочешь?

— Про этот мир, про это место.

— Ты случаем не шпион рихтэнов? — прищурился старик подозрительно.

— А вы с ними воюете?

— Да вроде нет, — потёр он макушку. — Мы о них вообще ничего не знаем.

— И я тоже, — Алор цепко следил за стариком. — Я не знаю, кто такие рихтэны, и никогда их не видел.

Старик помялся, снова покосился на дверь и опять прилип к решётке так, что его нос почти коснулся прутьев.

— Ладно, слушай. Но ты слово дал, что за меня словечко замолвишь, конечно, если жив останешься. Это клетка для тех, кого нельзя показывать народу, но и убивать нельзя. Тут держат редких, странных, опасных. Тех, кто может что-то значить.

— Значит, я «редкий», — процедил Алор, и в груди снова шевельнулась холодная ярость.

— Ага, — кивнул Борх. — И не просто редкий.

Алор прищурился.

— Ты говоришь так, будто знаешь больше, чем положено простому узнику.

— А я и не простой, — вдруг хмыкнул Борх, и в его смехе проскользнула горькая усмешка. — Когда-то я был придворным астрологом. Пока не начал видеть то, чего видеть не следовало. Потом стал шутом. А потом — вот этим. Тем, кто знает, где скрипят петли, где прячутся тени и о чём шепчутся в коридорах.

— И зачем ты мне всё это рассказываешь? — тихо спросил Алор.

— Потому что ты не выглядишь как тот, кто смирится, — просто ответил старик. — А мне нужен кто-то, кто не смирится. Кто попробует вырваться. И если у тебя получится… может, и я выберусь отсюда. Или хотя бы умру не в этой дыре.

Алор помолчал, взвешивая услышанное. В словах старика была и ложь, и правда, как в треснувшем зеркале: осколки отражают реальность, но каждый под своим углом.

— Рассказывай, — сказал он. — Даю слово, что вытащу тебя отсюда.

И Борх заговорил — быстро, сбивчиво, будто боялся, что время вот-вот истечёт, а слова так и останутся невысказанными. При этом он то и дело вздрагивал от каждого шороха, а голос то срывался на шёпот, то вдруг становился неожиданно твёрдым, словно сквозь привычную маску безумия проступала настоящая, упрямая воля живого существа, который слишком долго молчал и теперь боялся не успеть высказать всё, что знал.

И за два дня общения со стариком Алор наконец-то получил ответ на вопрос «где я?» — правда, радость от открытия была примерно такой же, как от находки камня в булке хлеба.

Глава 3

Мир, в который попал Алор, был без названия, будто кто-то впопыхах рассыпал по земле тринадцать королевств и теперь с интересом наблюдал, как они толкаются локтями, пытаясь занять побольше места. Тринадцать корон, тринадцать амбиций, тринадцать вечных обид — и ни одного желания просто посидеть и поговорить.

Королевства то сходились в яростных стычках на пограничных пустошах, то за богато накрытыми столами заключали торжественные союзы, то снова хватались за мечи стоило лишь кому-то косо посмотреть на соседа. Эта бесконечная карусель войн и примирений крутилась так давно, что уже перестала казаться политикой и превратилась в скучную привычку, вроде ежедневной зарядки, которую все делают «потому что положено», хотя толку от неё никто не видит.

— Опять воюем? Ну ладно, — бурчали в замках, поправляя доспехи. — Только пусть сначала повара успеют испечь пироги. Обидно, когда всё портится из-за осады. Кому нужны завоевания на голодный желудок?

Алор оказался в Пятом Королевстве, которым правил Велдор Третий. Королевство было небольшим и уютным, как тёплый плащ, который отлично греет в прохладный вечер, но совершенно не годится для войн. Оно лежало в долине, укрытое с севера грядой холмов, а с юга — широкой лентой реки, такой глубокой и широкой, что даже самые самоуверенные пловцы предпочитали не проверять её на прочность. Земли здесь были плодородны, терранцы — спокойны, а казна — не слишком велика. Именно поэтому Пятое Королевство вечно оказывалось в центре чужих интересов: не как грозная сила, а как лакомый кусочек, который удобно присоединить к себе с помощью брачного договора.

У Велдора была любимая дочь, которой недавно исполнилось восемнадцать. Больше детей у короля не было, и принцессу берегли так тщательно, что, казалось, даже пыль вокруг неё сдували по расписанию. Разумеется, её готовили для выгодного брака: в конце концов, что ещё делать с принцессой, если не обменять её на пару дополнительных деревень и право ловить рыбу в чужой реке?

Два самых беспокойных соседа Пятого Королевства — Четвёртое и Шестое — уже много лет поглядывали на принцессу как на главный приз в своей бесконечной игре престолов, где ставками служили не только короны, но и гордость, а правила менялись каждый вторник.

Принц Фэррис из Четвёртого королевства был тем самым красавцем, о котором придворные дамы вздыхали, а придворные советники тихо закатывали глаза. Он носил плащи с таким количеством кружев, что казалось, будто он вышел не на приём, а на бал штормов, и имел дурную привычку говорить о себе в третьем лице, будто его жизнь уже была летописью, которую все обязаны читать с благоговением.

— Принц Фэррис считает,