Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

что этот букет достоин украшать не подоконник, а зал славы, — обычно заявлял он, вручая корзину цветов, от которых вяли даже камни. А письма его были написаны столь высокопарным слогом, что чернила, вероятно, морщились от стыда, пытаясь удержать всю эту пышность на пергаменте. В каждом послании он обещал принцессе Линне «бессмертную любовь, которая переживёт даже конец света, если, конечно, конец света не помешает церемонии помолвки».

А принц Морнтара из Шестого королевства был полной противоположностью: горячий и порывистый, как искра от костра, которая сначала поджигает рукав, а потом только думает, куда лететь дальше. Он не слал букетов — он слал ультиматумы. И делал это с такой искренней убеждённостью, что даже стражники у ворот начинали невольно выпрямляться, слыша его голос.

— Если принцесса Линна не согласится на помолвку, принц Морнтара приведёт к стенам Велдора всю свою кавалерию! — грозился он, размахивая перчаткой так, будто уже выигрывал битву в воображении. — И даже пекарей прихватит! Чтобы сразу отпраздновать победу! Ведь какой смысл побеждать, если не с чем разрезать праздничный пирог?

Придворные Пятого королевства только переглядывались и вздыхали: с одним приходилось бороться против удушающей романтики, с другим — против энтузиазма, который грозил сжечь всё вокруг.

Седьмое и Восьмое королевства вели себя поспокойнее — по крайней мере, не слали ультиматумов и не пытались утопить дворец в цветах. Но спокойствие их было обманчивым, как тихий пруд, в котором прячется щука. Они не столько мечтали о самой принцессе, сколько прикидывали, как бы половчее прибрать к рукам плодородную долину Пятого королевства — земли, где даже сорняки росли с достоинством и давали урожай, достойный королевских обедов.

И стоило кому-нибудь из соседей увидеть Линну хоть раз на торжественном приёме, как их дипломатические манеры тут же испарялись, уступая место либо пылким признаниям, либо воинственным обещаниям. Будто сама долина, её богатства и сама принцесса были не частью живого королевства, а призом в какой-то бесконечной, слегка нелепой игре, где каждый хотел выиграть, не особо задумываясь, что делать с выигранным.

Опасность крылась не только в словах. Однажды ночью принцессу попытались похитить: двое всадников в тёмных плащах ворвались в сад, перемахнули через ограду и почти добрались до её балкона, прежде чем дворцовая стража подняла тревогу. В другой раз на дороге, по которой принцесса ехала на ярмарку, устроили засаду, будто кто-то очень хотел показать, что даже в мирные дни мир не так уж и мирный. В третий раз её чуть не умыкнули прямо с бала, когда все были увлечены танцами и не сразу заметили, как тень скользнула между колоннами и потянулась к рукаву Линны.

После этих случаев Велдор стал бледнеть при каждом неожиданном шуме, а его любимая фраза «Ну, может, обойдётся» звучала всё менее убедительно. Он созывал совет, слушал доклады, кивал, хмурился, снова вздыхал… и понимал, что его стражи, пусть и верные, и храбрые, всё равно не могут быть везде одновременно. Что у него просто не хватает гвардейцев, чтобы закрыть каждую тропинку, каждую щель в обороне этого маленького, но бесконечно дорогого ему королевства.

Сам король Велдор Третий во всех дворцовых летописях значился как «грозный правитель, чей взгляд способен остудить даже плазменный шторм». На деле же его грозность напоминала фейерверк: яркая, впечатляющая, но держалась ровно до того момента, пока не требовалось принять по-настоящему неудобное решение. Потом фейерверк тихо гас, и оставался просто уставший терранец, который предпочёл бы сейчас не спасать королевство, а выпить чашку горячего чая и почитать книжку.

Велдор обожал ритуалы и буквально расцветал, когда можно было произнести торжественную фразу, эффектно взмахнуть мантией и сдвинуть брови. Корона у него будто жила собственной жизнью: съезжала набок при каждом энергичном жесте, словно пыталась сбежать от ответственности, которую символизировала. Велдор то и дело поправлял её, но делал это с такой старательностью и серьёзным видом, будто это был не аксессуар, а важнейший государственный механизм, от положения которого зависела стабильность всей системы.

И Его Величество был вдовцом: его горячо любимая жена умерла при родах, и он больше не женился. Он так и не смог найти никого, кто смог бы занять место той, что подарила ему дочь и ушла, оставив после себя лишь тихую пустоту в самых укромных уголках дворца.

При этом Велдор не был затворником. Пара фрейлин при дворе частенько скрашивали его одинокие ночи не столько ради страсти, сколько ради простого душевного тепла, которое помогало хоть ненадолго забыть о тяжести короны и бремени ответственности. Но главное для него всегда было одно: чтобы его дочь, его единственное живое напоминание о любимой жене, была счастлива.

А что касается рихтэнов, то их земли лежали так далеко от тринадцати королевств, что на старых картах эти края помечали не названиями, а зловещими пометками вроде «Здесь водятся чудовища» или, что ещё честнее, «Дальше — бездна». Для большинства терранцев эти места считались дикими, неизведанными и попросту страшными: туда не ходили караваны, туда не отправляли гонцов, туда вообще старались лишний раз не смотреть, будто, если не глядеть в ту сторону, беда не придёт.

Самих рихтэнов видели редко: раз-два за жизнь, да и то мельком, словно тень пронеслась по краю леса и тут же растворилась в сумерках. Купцы, возвращавшиеся с дальних трактов, шептались у костров, что встречали кого-то невысокого, хвостатого, кто двигался, то, как двуногий, то, как зверь — быстро, бесшумно, так, что волосы на затылке сами собой вставали дыбом. А потом этот кто-то просто исчезал, и оставалось только гадать: привиделось ли, или мир действительно куда больше и страннее, чем привыкли думать в уютных замках.

Терранцы называли рихтэнов «зверьми» — не столько из-за хвостов и звериной ловкости, сколько из-за того, что не понимали их языка, их обычаев, да и вообще не хотели понимать. Для королевств рихтэны были чем-то вроде легенды, пугающей сказки, которую рассказывают детям, чтобы те не убегали в лес.

А рихтэны… О том, что думали они, никто толком не знал. Они не стремились к терранцам, не искали встреч, не навязывали свои порядки. Их мир был другим — не хуже и не лучше, просто иным, как бывает иной мир у тех, кто живёт в горах, в лесах, у самой границы ночи. Они держались своих земель, своих троп, своих законов. Поговаривали, что рихтэны не любят воевать, но, если приходится, делают это так, что противник теряется ещё до первого удара. Потому все тринадцать королевств, как бы ни грызлись между собой, в сторону земель рихтэнов не