Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

совались. Пусть там живёт свой мир, пусть там ходят свои тени, пусть там шепчут свои песни на непонятном языке. Да и зачем искать приключений, если и так хватает забот с соседями, которые вечно хотят что-то поделить?

Так и жили: королевства — в своих замках, со своими интригами, балами и вечными спорами о том, кто кому должен поклониться на три четверти оборота, а не на половину; а рихтэны — в своих лесах, на самом краю карты, в мире, который терранцы предпочитали не замечать. И пока эта граница держалась, всем было спокойнее. Есть вещи, в которые лучше не лезть, если хочешь сохранить и королевство, и рассудок, а заодно и нервы, потому что выяснять отношения с теми, кто исчезает тише тени, никому не хотелось.

И оттого появление Алора в Пятом Королевстве казалось чем-то из ряда вон выходящим, словно сама бездна, о которой предупреждали старые карты, вдруг приоткрыла завесу и выпустила из своих глубин живое доказательство того, что за пределами привычного мира таится нечто большее. То, к чему терранцы не были готовы ни умом, ни сердцем.

И Алор теперь знал об этом мире достаточно, чтобы придумать себе легенду. Конечно, чистокровным рихтэном он себя не назовёт, а вот полукровкой — почему бы и нет? Версия с потерей памяти пока казалась самой удачной: так он мог тянуть время, пока не узнает об этом мире побольше. Главное — не переиграть: если слишком усердно изображать «я ничего не помню», могут решить, что он просто притворяется, и устроить допрос с пристрастием. А этого Алору хотелось меньше всего.

Внешне он и правда больше походил на местных, чем на какого-нибудь дикого зверя: да, волосы синие, язык на конце раздвоенный, хвост явно выдавал происхождение, но в целом черты лица, осанка, даже манера держаться — всё это позволяло сойти за терранца, пусть и с экзотической примесью. Значит, инстинкты стоило поумерить: не нужно, чтобы его боялись до дрожи и шарахались при одном его появлении, будто он пришёл с одной целью — перевернуть тут всё вверх дном. Пусть лучше считают странным, необычным, экзотичным, но не опасным. В конце концов, «странный» — это ещё можно терпеть, а «опасный» — уже повод для немедленных мер.

А ещё Алор наконец узнал, почему его так долго не вели к королю. Не потому, что о нём забыли, а потому, что Его Величество вместе с любимой доченькой уже семь суток гостили в Третьем королевстве на грандиозном балу, где главным событием, судя по слухам, стало не подписание союзного договора, а спор о том, какого оттенка должны быть ленты у пажей — «небесно-голубого» или «голубого, но чуть светлее, чем небо».

Советник, который оставался за главного в Пятом, был по уши в делах. У него на столе громоздились стопки приказов и указов, а в голове — список споров: с казначеем из-за бюджета, с придворными из-за рассадки на приёме (потому что посадить лорда Бёрна рядом с леди Тиссой — это почти как поднести факел к бочке с порохом), со слугами из-за чистоты парадных лестниц… Казалось, у него в ежедневнике есть даже пункт «подумать о смысле жизни», и он никак не мог до него добраться. До Алора ему и правда не было дела. Поймали какого-то синеволосого, хвостатого чужеземца? Ну и пусть сидит в темнице, ждёт своей участи. Пусть Велдор разбирается, когда вернётся. А у советника тут и без того кризис: повар заявил, что без свежей корицы королевский пирог — это не десерт, а оскорбление монархии. И вот это, по мнению советника, было настоящей угрозой стабильности государства — куда серьёзнее, чем хвостатый дикий пленник.

Но больше всего Алора удручало, что в этом безымянном мире не слышали ни о космических кораблях, ни о гравитационных двигателях, ни о голографических панелях — о всём том, к чему он привык настолько, что даже не задумывался. Для него эти вещи были как дыхание: естественные, незаметные, просто часть жизни. А здесь… здесь даже компас считали чуть ли не чудом инженерной мысли, а про гиперпрыжки и вовсе посмеялись бы, решив, что он травит байки у костра. И от этого Алору становилось не столько страшно, сколько обидно: будто он вдруг оказался в мире, где все забыли, как летать, и теперь искренне верят, что самое быстрое средство передвижения — это лошадка, которая «бежит так, что ветер свистит в ушах».

В общем, слушал Алор старика, кивал в нужных местах, а сам порой диву давался, насколько этот мир казался ему отсталым или, вернее, устроенным совсем иначе. Тут не знали, что звёзды — это далёкие солнца, вокруг которых крутятся планеты. Тут верили, что небо — хрустальный купол, а сами звёзды — золотые булавки, которыми богиня Ночи пришпиливает тьму, чтобы она не расползлась по земле.

В этом мире поклонялись богу Солнца и богине Луне, и делали это с такой серьёзностью, что спорить с этим казалось почти кощунством. Это было сродни попытке объяснить рыбе, что вода бывает солёной, горькой и даже кипящей: она просто не поймёт, о чём речь. Были тут и звездочёты, предсказывавшие судьбы по расположению светил, и гадалки, видевшие будущее в чаинках и шелесте ветра, и множество других обычаев, от которых у Алора слегка кружилась голова — от того, как сильно может отличаться взгляд на одну и ту же вселенную. И для него так и осталось загадкой, почему он понимает речь местных: вряд ли Союз Свободных Систем мог заинтересоваться этой планетой.

— А молнии-то у вас откуда берутся? — не удержался он однажды, когда старик в очередной раз упомянул гнев бога Солнца.

— Оттого, что он сердится, конечно, — не моргнув глазом, ответил старик. — Когда слишком много терранцев делают глупости, он берёт свою огненную палицу и стучит по куполу. Вот и сверкает.

Алор прикусил язык, чтобы не рассмеяться, и только тихо пробормотал:

— Понятно… То есть у вас тут не плазма, не ионизация воздуха, а просто божественное недовольство. Логично.

Старик покосился на него с подозрением, будто заподозрил в ереси. Алор мысленно вздохнул и твёрдо решил впредь быть осторожнее с терминами. В мире, где науку заменяли легенды, а технологии — ритуалы, даже простое «это работает за счёт электромагнитных полей» могло сойти за заклинание и привести к неприятностям.

Алор огляделся по сторонам: грубые каменные стены темницы, тусклый свет факелов, тяжёлый запах сырости и дыма. Всё здесь было чужим, будто он провалился в другую галактику — в