Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

Он медленно отступил в тень, вглубь своей камеры, опустился на тюфяк и закрыл глаза. В темноте под веками мелькали обрывки воспоминаний: холодная вода, удар, тьма и тот странный миг, когда ему почудилось чьё-то безмолвное присутствие. Было ли это на самом деле или просто игра измученного разума, теперь уже не имело значения. Важным было лишь то, как эти слова подействовали на Велдора и его свиту.

Ему нужно было подумать, чего от него хочет король и какую цену придётся заплатить за эту отсрочку. А ещё, как использовать чужой страх и чужую веру, чтобы однажды эти стены перестали быть клеткой.

Но одно он знал точно: один шаг к свободе он уже сделал. И пусть этот шаг был не вперёд, а в сторону, пусть он лишь на мгновение сместил баланс в свою пользу и этого хватило, чтобы почувствовать: он всё ещё может влиять на свою судьбу.

Из соседней камеры снова донёсся шёпот старика, на этот раз тише, будто он и сам боялся, что его услышат стражники:

— Знаешь, у нас тут говорят: если богиня Луны кого-то заметила, она потом не отпустит. Так что, может, ты и выиграл сегодня пару дней… а может, просто вступил в игру, правил которой не знаешь.

Алор чуть приоткрыл один глаз, скользнул взглядом по тёмному силуэту за решёткой и едва заметно усмехнулся:

— Значит, буду учиться по ходу дела.

Старик хмыкнул, будто оценил эту дерзость, и затих. А Алор снова опустил веки, позволяя тишине камеры стать союзником, и начал выстраивать в голове следующий ход.

Глава 5

А в это время, пока папочка-король отсутствовал, принцесса Линна с живым взглядом и вечной искоркой насмешки в глазах, кружилась по тронному залу. Она обожала балы, танцы и лёгкий флирт, но воспринимала их не как побег от обязанностей, а как особую арену для интеллектуальных поединков. Для неё светский раут был сродни турниру, где побеждал не тот, кто громче говорил, а тот, кто острее мыслил. Она умела оставить собеседника в замешательстве с приоткрытым ртом и растерянным взглядом, чтобы он потом всю ночь ломал голову над достойным ответом, а наутро с досадой признавал: достойного ответа просто не существует.

— Вы сегодня необычайно молчаливы, лорд Меррин, — пропела она, легко проплывая мимо вельможи, который отчаянно пытался слиться с интерьером и спрятаться за веером размером с парус небольшой лодки. — Наверное, бережёте голос для чего-то действительно важного. Или просто боитесь, что если заговорите, я найду, к чему придраться?

Лорд Меррин только тяжело вздохнул, заранее признавая поражение. Он прекрасно знал: спорить с принцессой Линной — всё равно что пытаться удержать в руках ртуть: вроде бы чувствуешь, что она у тебя в ладони, а через мгновение и не поймёшь, как она выскользнула, оставив тебя в неловком положении.

Придворные шептались, что принцесса избалована, и, надо признать, поводов для таких разговоров хватало. У Линны было всё, о чём только можно мечтать: гардероб, способный удовлетворить даже самую придирчивую фантазию (включая платья для случаев, которые ещё не успели случиться), лошадка с нравом капризной дивы, собственный флигель, карета с кучером, знавшим все тайные дорожки королевства, и даже няня, которая прятала для неё засахаренные финики в таких неожиданных местах, что поиски лакомства сами по себе превращались в маленькое приключение.

Но за этой внешней лёгкостью и показной капризностью скрывался острый, наблюдательный ум. Линна ловко использовала образ легкомысленной принцессы как удобную ширму: пока все вокруг думали, что она занята исключительно выбором лент для причёски, она подмечала куда более важные детали. Замечала, как меняется выражение лица отца перед серьёзными решениями, кто из советников кивает чересчур старательно, будто пытается убедить в своей преданности не столько короля, сколько самого себя, и кто шепчется по углам, делая вид, что обсуждает погоду, а на деле договаривается о чём-то куда более значимом.

Она выросла в этом дворце, в огромном старинном здании, где эхо разносило не только шаги, но и секреты. Линна знала его не как игровую площадку, а как стратегическую карту. Ей были известны все его тихие уголки: где стены тоньше и сквозь них слышно, о чём шепчутся в соседнем зале; в какой нише лучше всего затаиться, чтобы увидеть, кто первым сбежит со скучного совета; сколько ступеней ведёт на галерею, откуда открывался лучший вид на двор особенно в те дни, когда туда торжественно приводили очередного «достойного жениха».

— Ещё один принц, — тихо бормотала она, глядя сверху на очередного кандидата. Тот так старательно расправлял плечи и так громко стучал шпорами, будто пытался произвести впечатление не на принцессу, а на каменную кладку замка. — Интересно, он сам решил сюда приехать, или папа пообещал ему половину наших лесов в приданое? А может, и весь королевский винный погреб в придачу…

И принцесса Линна была полной противоположностью отца, будто их лепили из совершенно разных материалов. Если Велдор был невысоким, округлым, по-домашнему уютным, словно тёплый пирог, которому куда комфортнее в халате, чем в парадных одеяниях, то Линна — это чистая динамика: острая линия, стремительный луч света, что режет тьму и не даёт ей ни секунды покоя.

Она пошла в мать: невысокая, стройная, с огненными волосами, тяжёлой волной струящимися по спине, будто в них спрятали отблески самого заката. Глаза её меняли оттенок, перетекая от угольно-чёрного к насыщенно-фиолетовому, словно цвет сливы, которая вот-вот созреет. Гладкий лоб, изящный носик, высокие скулы и сердцевидные губы складывались в лицо, от которого художники теряли дар речи, а поэты тут же хватались за перья. Но в её взгляде не было холодной надменности, скорее, в нём жило ожидание: будто она всё время прислушивалась к чему-то, чего другие не слышали, и ждала, когда наконец начнётся настоящая жизнь — не та, что расписана по часам придворным этикетом, а та, где есть риск, выбор и свобода.

После семидневного бала в Третьем королевстве Линна чувствовала себя слегка опустошённой от бесконечных танцев, музыки, смеха и игристых напитков, что ударяли в голову весёлыми пузырьками, будто нарочно напоминая: «Эй, ты всё ещё на празднике!». Она вбежала в опочивальню, на ходу сбрасывая наряд, и комната тут же превратилась в поле небольшого, но выразительного хаоса: золотые туфельки разлетелись в разные стороны — одна повисла на резной спинке кресла, другая устроилась на канделябре, словно решила, что это её новая сцена. Платье, расшитое серебряными нитями, оказалось