Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

углу, где уже сидел, а не стоял синеволосый пленник. Его запястья были стянуты металлическими кандалами, соединёнными цепью, и даже в этой неподвижности чувствовалась скрытая сила, будто молния замерла в ожидании грозы.

Он не спал — Линна поняла это сразу. Она прошла вдоль камеры и наклонилась вперёд, будто хотела разглядеть его получше:

— Ну и вид, — она постучала пальцем по холодному металлу решётки. — Сидишь тут, как забытый зонтик в чулане. Даже не стараешься произвести впечатление. А ведь тут публика требовательная: от пленника хотя бы ждут драматичного вздоха или мрачного взгляда в пустоту. Ты же вообще ничего не делаешь. Это почти оскорбительно.

Алор медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, синие, как сапфиры, казались ещё глубже в полутьме, будто в них отражались не факелы, а сами звёзды. Его взгляд был острым, внимательным, будто он видел не только её, но и всё, что осталось за её спиной. На секунду принцессе стало не по себе, так смотрят хищники, когда добыча сама приходит к ним в лапы.

— А зачем? — спросил он спокойно, низким, чуть хрипловатым голосом. Этот голос, ровный и глубокий, будто вибрировал в груди, завораживал Линну, заставлял прислушиваться не только к словам, но и к паузам между ними. — Чтобы ты ушла довольная?

Линна фыркнула:

— Чтобы ты хоть как-то оправдал то, что тебя держат в цепях, — она постучала ногтем по пруту ещё раз, уже чуть быстрее, как будто отбивала ритм для своих слов. — Или ты собираешься сидеть тут и смотреть в угол до конца дней? Может, у тебя там тайная переписка с пауками?

Уголок его губ чуть дрогнул — не улыбка, скорее тень усмешки, слишком сдержанная, чтобы считаться настоящей.

— С пауками мы уже обо всём договорились, — спокойно ответил он. — Они не лезут ко мне, я не трогаю их. В отличие от терранцев, пауки умеют договариваться. И не требуют, чтобы я кивал в нужных местах.

Линна приподняла бровь, будто услышала что-то одновременно нелепое и до обидного точное.

— О, значит, ты из тех, кто предпочитает общество насекомых? Неудивительно, что тебя посадили сюда. При дворе это считается дурным тоном.

— При дворе, наверное, вообще считается дурным тоном не улыбаться по команде, — сухо заметил он. — Я не умею.

— Зато умеешь язвить, — хмыкнула Линна, чуть наклоняя голову, будто пыталась рассмотреть его под другим углом и поймать хоть тень настоящих эмоций. — Это я уже заметила.

Алор чуть наклонил голову в ответ, будто оценивал её так же внимательно, как она его.

— Я вообще редко говорю, — произнёс он, словно каждое слово приходилось доставать откуда-то из глубины, где они лежали бережно и нечасто использовались. — Слова тратят дыхание.

— Практично, — протянула Линна, постукивая ногтем по пруту решётки. — Но скучно. В нашем дворце все только и делают, что говорят. Говорят, говорят, говорят… А потом ещё говорят, что сказали недостаточно.

— Значит, мне повезло, что я здесь, — спокойно бросил Алор. Его начинала раздражать эта любопытная дамочка, которая пришла на него поглазеть.

— Или не повезло, — поддела Линна. — Тут как посмотреть. У нас тут любят «особые стратегические ресурсы», как выражается мой… то есть как выражается король. Сначала восторгаются, потом пытаются загнать в рамки, потом обижаются, что рамки трещат.

Алор наконец чуть выпрямился, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес:

— Ты говоришь так, будто знаешь, о чём речь.

Линна на секунду прикусила губу, чуть не проговорившись, но тут же спрятала это за очередной колкостью, будто накинула привычную маску, которая всегда сидела на ней как влитая.

— О, я много чего знаю, — легко бросила она, хотя внутри всё сжалось от понимания, что он видит её насквозь. — Например, знаю, что если долго сидеть в углу, угол начинает казаться домом. А это уже опасно.

— Опаснее, чем когда на тебя пялятся из-за решётки? — в его голосе скользнула лёгкая насмешка, но без злобы, скорее, он просто не мог удержаться от того, чтобы не поддеть в ответ.

— Смотря кто пялится, — хмыкнула Линна, выпрямляясь и стараясь вернуть себе ту самую небрежную уверенность, с которой вошла в темницу.

— Тогда, может, хватит пялиться? — произнёс он почти буднично. — Если уж пришла, скажи, зачем.

Линна вдруг почувствовала, как внутри поднимается лёгкое раздражение — не злое, но упрямое, будто он нарочно не давал ей простой реакции, которой она ждала: ни восторга, ни страха, ни даже покорности.

— Знаешь, что самое неприятное в разговорах с тобой? — вдруг выпалила она, постучав чуть сильнее по решётке, так что металл отозвался тонким звоном. — Ты ничему не удивляешься. Ни тому, что я к тебе спустилась, ни тому, что вообще тут происходит. Будто сидишь в театре и ждёшь, когда опустится занавес.

Алор едва заметно усмехнулся:

— Когда сидишь в цепях, быстро перестаёшь удивляться мелочам. Если я сейчас удивлюсь, что ко мне пришла девушка, скрытая плащом и капюшоном, мне придётся удивляться и тому, что вода мокрая. А на удивление уходит слишком много сил.

Линна прищурилась:

— То есть ты хочешь сказать, что я для тебя — мелочь?

— Я хочу сказать, что тратить силы на удивление я не намерен.

Это спокойствие, эта невозмутимость вдруг задели принцессу сильнее, чем любая грубость. Линна чуть подалась вперёд, будто хотела пробить эту стену равнодушия одним резким словом:

— А на язвительность у тебя силы находятся. Очень удобно: ни удивляться, ни стараться, только отпускать колкости, будто это ничего не стоит.

Алор чуть приподнял бровь, впервые будто оценивая её не как собеседницу, а как противника в словесной дуэли:

— Если язвительность — это цена за то, чтобы не сломаться, я готов её платить. А ты, судя по всему, готова платить цену за то, чтобы тебя замечали.

Линна замерла на миг, а потом резко выдохнула, будто сбросила напряжение в коротком смешке:

— Вот это да. Ты даже комплимент умудряешься превратить в упрёк.

— Это не упрёк, — спокойно возразил Алор. — Это наблюдение. Ты хочешь, чтобы мир тебя видел. Я хочу, чтобы мир меня не трогал. В этом мы разные.

Линна шагнула ближе к решётке, не столько из любопытства, сколько из упрямого желания пробить его невозмутимость хоть чем-нибудь.

— Знаешь, я читала про рихтэнов в старых летописях, — проговорила она, чуть склонив голову, будто рассматривала его как диковинную гравюру, где половина деталей явно не совпадала с оригиналом. — Там пишут, что они свирепы, неукротимы, рычат на каждого, кто подойдёт ближе чем на пять шагов, и вообще живут по принципу «сначала удар, потом вопрос». А ты… ты сидишь тут, будто на тебе не