Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

— В подземелье небезопасно: там сыро, сквозит, и даже тени выглядят подозрительно. А пленник — опасен и ужасен. Его Величество скоро это поймёт и примет надлежащие меры.

— Я слышала от кухарки, что он спас короля от падающего крюка! — не унималась Линна, подавшись вперёд так, что чуть не соскользнула с края кресла. — Разве «ужасный и опасный» станет такое делать? Может, он просто… ну, внимательный? Или у него отличный слух?

Грач едва заметно поджал губы, словно пытался удержать внутри целую лекцию о том, как принцессам не подобает прислушиваться к кухонным разговорам, а уж тем более строить на их основе теории о мотивах подозрительных пленников.

— Он рихтэн, — повторил советник, будто эти два слова были официальным заключением, заверенным печатью, скреплённым клятвой на крови и дополнительно одобренным комиссией по вопросам общественной безопасности. — Он опасен и ужасен. Его следует держать под семью замками и тремя засовами, а ключ от них — утопить в колодце, предварительно запечатав в свинцовый футляр. Собственно, я зашёл к вам, чтобы поставить вас в известность, что через два часа сбор в тронном зале. Будьте готовы в надлежащем принцессе образе.

С этими словами долговязый советник удалился, чеканя шаг так, будто хотел доказать всему дворцу, что тут всё ещё царит порядок.

Линна дождалась, пока его шаги стихнут в коридоре, и только тогда позволила себе выдохнуть. В груди теснилось любопытство — острое, колючее, почти невыносимое, будто кто-то положил ей в карман горсть еловых шишек, и они теперь впивались в рёбра при каждом вдохе. Слухи расползались по дворцу, будто дым по коридорам: тихие, вездесущие, пробирающиеся в каждую щель. И каждый шёпот добавлял к образу пленника новую деталь: полукровка рихтэн, синеволосый, высокий, с глазами цвета сапфира…

«Не из любопытства, — твердила она себе, застёгивая тёмный плащ с глубоким капюшоном. — И уж точно не из жалости». Просто ей до оскомины надоели бесконечные нотации Грача: «В подземелье небезопасно», «Там сыро», «Там пахнет железом и отчаянием». А когда советник что-то запрещал, это становилось для Линны почти приказом, только наоборот. Да и слухи гуляли такие, что усидеть на месте было решительно невозможно: казалось, если она сейчас не сделает хоть шаг навстречу этой тайне, любопытство просто вытолкнет её из окна и не факт, что в сторону тронного зала.

Глава 6

Путь к темницам принцесса знала наизусть — не по официальным картам, а по секретным ходам, которые изучила ещё в детстве, когда дворцовые коридоры были для неё не местом церемоний, а огромной полосой препятствий.

Один из таких ходов начинался за фальшивой панелью в библиотеке — её маскировала полка с самыми унылыми трактатами о налогах. Линна чуть надавила на корешок книги «О справедливом распределении податей» — той самой, которую даже библиотекарь обходил стороной, будто она могла насчитать ему лишние долги. Панель щёлкнула и отъехала в сторону, открывая узкий проход, пахнущий пылью, старым деревом и лёгким оттенком забытых тайн, будто сама тишина здесь была старше всех дворцовых указов.

— Ну вот, — прошептала она себе, будто уговаривая смелость не улетучиться, как сквозняк выдувает пламя свечи. — Просто посмотреть. Один взгляд. И сразу назад.

Проход был тесным: приходилось идти тихо, прижимаясь плечом к шершавой стене, а иногда и вовсе поворачиваться боком, чтобы протиснуться. Где-то в темноте шуршали невидимые существа — может, мыши, а может, и вовсе какие-нибудь дворцовые духи, которые обиделись, что их никто не упоминает в летописях и не приглашает на официальные приёмы. Линна вздрагивала от каждого шороха, но не останавливалась. Она повторяла про себя, как заклинание: «Я не маленькая девочка, я принцесса, я имею право знать, что происходит в моём дворце». И ещё, чуть тише: «И вообще, если меня тут кто-нибудь найдёт, я скажу, что это учебная тревога по выявлению слабых мест в обороне. А заодно и по проверке, насколько стражники внимательны, когда думают, что никто не смотрит».

Наконец впереди мелькнул тусклый свет факела — дрожащий и неровный, будто сам боялся выдать её присутствие. Линна замерла, прислушалась. Голоса. Двое стражников у входа в темницу лениво переговаривались, по очереди отхлёбывая что-то из фляги и явно не мятный отвар, который так любил советовать Грач.

— Да брось, кому он нужен, этот синий чужак? — бурчал один, звякнув пряжкой ремня. — Сидит себе, молчит. Даже не рычит. Скука смертная. Рихтэн, а ведёт себя не как зверь.

— А мне спокойнее, когда он рычит, — возражал второй, поёжившись. — Рычит, значит, живой. А этот… будто тень. Смотрит и ничего не говорит. От этого мурашки по спине бегают, как взбесившиеся муравьи.

Линна прижалась к стене, стараясь слиться с тенью. Она улыбнулась краем губ: вот и хорошо, что они болтают. Пока заняты разговорами, не смотрят по сторонам. Принцесса скользнула вдоль стены, прячась в тени ниши, которую когда-то обнаружила, когда подглядывала за сменой караула. Отсюда до камеры пленника было рукой подать, но между ней и целью стояли два стражника, как живые преграды на пути к разгадке.

Она выждала, пока они снова заведут неспешную беседу, потом ещё немного пока один из них потянется к фляге, а второй зевнёт так широко, что, казалось, мог бы проглотить половину коридора. В этот миг Линна метнулась вперёд — бесшумно, по-кошачьи, едва касаясь пола, — и тут же прижалась к холодной стене, сливаясь с темнотой. Вытащив из кладки старый, чуть расшатанный кирпичик, она заглянула в полумрак камеры.

Сначала взгляд выхватил следы суеты: двое других стражников прибирались в камере пленника — выравнивали солому, мели метлой, подтягивали цепи, будто пытались придать месту хоть каплю пристойности, словно от этой аккуратности зависела репутация дворца. У дальней стены камеры стоял прикованный пленник — высокий, статный, с телом, вылепленным не для дворцовых церемоний, а для битвы. Тяжёлые цепи змеями обвивали его торс и стягивали запястья, словно стражники хотели не просто удержать, а усмирить саму силу, что от него исходила. Линна сразу поняла: они боялись его — и не зря.

Когда глаза привыкли к полутьме, Линна тихо ахнула, но не от страха, а от внезапного восхищения. Голова пленника была опущена, будто он дремал, сберегая силы для единственного решающего рывка. Длинные синие волосы тяжёлой волной падали вперёд, скрывая лицо, но осанка выдавала упрямую гордость: даже цепи не могли согнуть его. Спина оставалась прямой, словно сама гордость не позволяла ему склониться.

Он был обнажён по пояс, и в этом не было ничего показного, лишь