История "не"скромной синьоры - Юлия Зимина

Я молчала. Язык словно прилип к нёбу. Мой жизненный опыт кричал: «Бесплатный сыр только в мышеловке! Не бывает такой щедрости без подвоха!». Как отказать ей мягко, чтобы не обидеть, но и не попасть в зависимость?

— Ну вот видишь, — вздохнула Амалия, словно прочитав мои мысли. Плечи её поникли. — Ты не позволишь. Сама решила всего добиться, да? Никому не веришь.

Я всё ещё молчала, не в силах подобрать слова.

— Нет, это правильно, конечно, — кивнула она сама себе с грустной улыбкой. — И мне в тебе это очень нравится. Таких, как ты, сейчас редко встретишь. Все вокруг… они гонятся за богатствами, за властью, за полезными связями. И в этой безумной гонке люди забывают, что такое — просто жить. Они забывают, как прекрасно пробуждение природы. Как сладок воздух леса после дождя. Как очаровательно звёздное небо. Они теряют себя. Становятся алчными, злыми и меркантильными. Это не люди, Эля. Это исчадия ада. И среди этих исчадий я живу с самого детства.

Она говорила с такой горечью, с такой взрослой, усталой тоской, что у меня защемило сердце. Передо мной стояла не избалованная аристократка, а одинокая девочка в золотой клетке, которая задыхалась от фальши своего окружения.

В какой-то момент мне стало её безумно жалко. И я увидела, наконец, кристально ясно: она искренна. В этом порыве, в этих словах не было лжи.

— Хочу дружить с тобой, — внезапно выпалила Амалия, глядя мне прямо в глаза. — Можно? Я так устала от этих пустоголовых девиц, которых интересуют только тенденции моды и сплетни. Я задыхаюсь, Эля. Шепчу тебе как на духу… Веришь?

И я поверила. Понимала умом, что это глупо, что это опасно — сближаться с сильными мира сего, что наша дружба может выйти мне боком. Но сердце почему-то так хотело верить этому светлому взгляду.

Тишина длилась пару секунд. А потом я улыбнулась — просто и открыто.

— Давай чаю выпьем.

Амалия замерла. Она, конечно же, заметила, что я перешла на «ты», отбросив титулы и условности. Её лицо озарилось такой счастливой улыбкой, что в комнате стало светлее.

— Чаю! — воскликнула она и кинулась ко мне с объятиями. Как ребёнок, в самом деле. Крепко, до хруста рёбер.

— С мятой, — улыбнулась я, обнимая дочь князя в ответ и чувствуя, как рушится последняя стена недоверия.

— Чай с мятой, — шмыгнула носом Амалия, отстраняясь и смущённо вытирая скатившуюся слезу. — Обожаю его. Чур, я помогу накрыть на стол!

— Хорошо, — хохотнула я, глядя на эту сияющую девушку в дорогом платье, готовую расставлять простую глиняную посуду. — Чашки там, в шкафу, а я пока чайник поставлю.

53. Доброе предчувствие

Эля

— Ты можешь ехать, — бросила Амалия кучеру, когда швея скрылась в недрах кареты. — Вернёшься за мной к вечеру.

Экипаж покатил прочь, оставляя нас в тишине моего двора. Я смотрела на удаляющееся транспортное средство, а в голове роились противоречивые мысли. До конца поверить Амалии я всё же не могла — слишком уж велик был риск. Но пообещала себе, что попробую. Не стану её отталкивать, просто буду держать ухо востро.

Почему я приняла такое решение? Наверное, потому что добродушная, от чего страдала в жизни не раз. Но, глядя в чистые, немного грустные глаза дочери князя, которая выросла без мамы, пусть и в любви отца, я не видела там опасности. Ни для себя, ни для детей. Не видела притворства или какого-то липкого лицемерия.

«Зачем ей это? — размышляла я, пока мы шли двору. — Для чего Амалии вообще связываться со мной? У меня и взять-то нечего. Только умение рисовать. Так она может с лёгкостью купить любой портрет, хоть десять, денежный вопрос для неё не проблема. Просто поиграть со мной? Развлечься, как с новой игрушкой?»

Но к чему ей это? Да и почему-то интуиция, которая редко меня подводила, шептала, что Амалия — не бездушная тварь, чтобы играть с чужими судьбами. Слишком много боли было в её словах об одиночестве.

Впрочем, вопрос её резкой перемены в поведении — от вешания на Лестра до искренней дружбы со мной — я всё же оставила незакрытым. Взяла себе на карандаш. Да, я не стала отталкивать дочь князя, но и ключи от всех дверей души отдавать не спешила.

День тёк удивительно спокойно и хорошо. Мы пили чай, болтали обо всём и ни о чём, прогуливались по моему скромному саду. Конечно, он не шёл ни в какое сравнение с роскошным садом князя. У нас не били фонтаны, не стояли мраморные статуи, и редкие цветы не были выстроены в сложные геометрические узоры. Но мне здесь нравилось. Аккуратные кустарники, которые мы с Лилой самолично подстригали, вычищенный от сорняков газон, по которому невероятно приятно ходить босиком. Местами потрескавшаяся, но тщательно отмытая брусчатка на дорожках. Плетёная мебель в тени кроны векового дуба, на который так любил взбираться Май. Здесь не было роскоши, но жил уют. И, кажется, именно этого так не хватало Амалии в её золотой клетке.

— Знаешь, — сказала она, проводя рукой по шершавой коре дуба, — в детстве я обожала лазать по деревьям. Няньки падали в обморок, а отец смеялся.

Она рассказывала о своём детстве, об отце, и глаза её теплели.

— Он всегда хотел сына, наследника, — с лёгкой грустью, но без обиды говорила Амалия. — Но родилась я. И мама… ушла. Отец никогда не попрекал меня этим. Наоборот. Он сам учил меня держаться в седле, тренировал стрелять из лука. А метать кинжалы я умею лучше многих гвардейцев.

Я слушала её и понимала: сейчас передо мной настоящая Амалия. Искренняя. Живая. Совсем не та жеманная кукла, что висла на руке Лестра в парке.

При мысли о лорде сердце предательски екнуло, но я тут же приложила усилие и запретила себе думать о нём. Не сейчас.

— Пора готовить обед, — объявила я, взглянув на солнце.

— Я помогу! — тут же вызвалась Амалия, подбирая юбки.

Я хотела было возразить — не пристало леди ее уровня чистить овощи, — но, увидев её горящий энтузиазм, промолчала.

На кухне снова потёк разговор. Пока я разделывала рыбу, а Амалия мыла овощи (у неё это получалось немного неуклюже, но очень старательно), я, поддавшись моменту, немного рассказала о своём детстве.

— Меня всему научил дедушка, — говорила я, нарезая зелень. — Он был… мастером на все руки. Учил смешивать краски, готовить холсты, видеть красоту в простых вещах.

Я говорила осторожно, обходя острые углы и тему иномирности. О таком точно