Маньчжурский гамбит. Том 4 - Павел Барчук

Глава 21

Я велел Тимохе отсчитать нужную сумму и передать деньги Фухаю. Вахмистр, как всегда, исполнял роль моего финансового сопровождающего. Китаец принял купюры трясущимися руками, и тут же побежал раздавать команды рабочим. Торопился так, что чуть не упал по дороге.

— Браво, Соломон Маркович, — негромко произнес я, когда мы вышли из пакгауза на морозный воздух. — Вы забрали нужный нам товар за пять минут разговора. Так технично, что фабрикант еще остался благодарен за отсутствие возможных проблем. Горжусь вами.

Ростовщик скромно потупил взор, поправляя меховой воротник пальто.

— Ой, Павел Александрович, скажете тоже. Доброе слово и знание чужих грешков открывают любые двери быстрее, чем ваш любимый «Маузер». Зачем ломать стены, когда можно просто найти нужный ключик? Идемте к пролетке, здесь слишком холодно для моих старых и больных суставов.

Еремей ждал нас у обочины, приплясывая на снегу возле Маруси. Мы забрались в экипаж, Тимофей привычно занял место на облучке. Пролетка дернувшись покатила прочь от пропахших соей и углем портовых складов.

Сделка завершилась идеально. Тара куплена, проблема с упаковкой решена. Теперь можно сосредоточиться на следующих шагах.

Я принялся мысленно выстраивать вторую половину дня. Если конкретно, теперь меня волновал Гастон, упомянутый Михаилом. Думаю, нужно разыскать француза как можно быстрее. Если верить Манджгаладзе, образ жизни этот тип ведет весьма опасный. По закону подлости танкиста могут замочить в какой-нибудь пьяной драке прямо сегодня. Тогда придется искать новую кандидатуру, а это не так просто. В Харбине 1920 года знатоков французских танков не так уж много.

Однако погрузиться в расчеты, просчеты и планирование мне на дали. Соломон Маркович после удачного посещения фабриканта был настроен пообщаться. Причем, как оказалось, на одну конкретную, наболевшую тему.

Ростовщик внезапно тяжело, с надрывом вздохнул. Звук получился таким трагичным, словно еврей только что потерял весь свой капитал.

— Князь, — начал он тихим, грустным голосом. — Вы даже не представляете, какое горе поселилось в моем доме. Отцовское сердце просто разрывается на куски.

Я напрягся, приготовился к плохим новостям. Если уж Блауна с его связями и возможностями что-то беспокоит, значит дело дрянь.

— Что случилось, Соломон Маркович? Кто-то угрожает вашей семье?

— Хуже, Павел Александрович. Гораздо хуже, — Соломон снова вздохнул и покачал головой. — Моя девочка… Моя замечательная Рахиль, у которой голова работает как лучший швейцарский арифмометр… Она больна. Причем болезнь эта страшнее любой холеры.

Тимофей на облучке вздрогнул. Конечно, он прекрасно слышал наш разговор, потому как ростовщик не пытался понизить голос, а наоборот говорил достаточно громко. Так понимаю, чтобы вахмистр тоже был в курсе. Думаю, Тимохе немалых сил стоило не обернуться и не наброситься на Соломона Марковича с расспросами.

— Больна? — нахмурился я. — Так давайте отправим к ней Сергея Петровича. Наш доктор…

— Доктора тут бессильны, князь, — перебил меня Соломон. В его глазах горел праведный отцовский гнев. — Вчера захожу вечером в контору. Рахиль должна была сверить цифры последних векселей. И что я вижу? Бухгалтерская книга закрыта! Моя девочка сидит у окна, смотрит на замерзшее стекло и вздыхает. Вздыхает так глубоко, что пламя свечей гаснет! А в руках у нее… — ростовщик сделал страшные глаза. — В руках у нее томик стихов Гумилева! Стихов, князь! Вы ведь знаете, в каком случае юные девушки читают стихи?

Я моргнул, пытаясь переварить услышанное. Не то, чтобы меня удивила сама ситуация, скорее отношение к ней Соломона. Не думал, что любовь к поэтам серебряного века — признак серьезного заболевания.

— Стихи? — переспросил на всякий случай. Вдруг не до конца понял причину страданий ростовщика.

Когда он заговорил о проблемах, я ожидал реально что-то пугающее, а тут — всего лишь Гумилев. К его творчеству, конечно, можно относиться по-разному, но видеть в этом признаки беды — по меньшей мере странно.

— Именно! — Блаун в сердцах хлопнул себя по колену. — Она читает романтическую чепуху про капитанов и жирафов, витает в облаках и совершенно не думает за гешефт! Моя практичная Рахиль! Я вам клянусь, князь, какой-то шлимазл запудрил девочке голову. Какой-то голодранец напел ей романтических глупостей в уши! — Соломон покачал головой, — И знаете, что самое ужасное? Этот подлец явно бывает в моей лавке. Рахиль — приличная барышня, она почти никуда не выходит из дома. Если ей и случается отправиться на прогулку, то как правило, в сопровождении. Моем или моего доверенного лица. Значит, змей-искуситель притащил свое дьявольское яблоко прямо ко мне на порог.

Тимофей напрягся еще больше. Его уши, торчащие из-под малахая, сделались практически свекольного цвета.

— Если я только узнаю… — голос Соломона стал угрожающим, — Если только найду того поца, который посмел крутить романы с моей дочерью… Лично оторву ему все выступающие части тела. Медленно. Ржавыми плоскогубцами. И мне плевать, кто он такой!

Тимоха издал странный, булькающий звук. То ли подавился воздухом, то ли попытался кашлянуть, но вышло нечто среднее между писком сильно охрипшей мыши и стоном медведя. Он внезапно проявил колоссальный интерес к упряжи Маруси, наклонившись вперед так низко, что едва не свалился с облучка.

Я едва сдерживал рвущийся наружу смех. Картина складывалась фееричная. Суровый пластун, хладнокровно ломающий шеи японским солдатам, сидел ни жив ни мертв от страха перед старым ростовщиком. Причина романтической хвори Рахиль не вызывала сомнений — это наш вахмистр. Симпатия Тимохи давно перестала быть для меня секретом, да и дочь Блауна в последнее время начала отвечать казаку взаимностью. Правда, будучи девушкой умной, при отце она держалась отстраненно и строго. Зато стоило Соломону отвлечься, как Рахиль одаривала вахмистра такими выразительными взглядами, что тот моментально покрывался испариной.

По роковому стечению обстоятельств Тимоха умудрился из всех возможных вариантов выбрать самый неподходящий. Сердце старого вояки целиком и полностью принадлежало Рахиль, а вот разум отчаянно бил в набат. Для православного казака закрутить роман с иудейкой, дочерью ростовщика — не просто скандал. Это полное крушение вековых устоев. Кровь предков бунтовала против подобного союза. Столетиями казаки презирали торговцев-иноверцев, считая их чужаками, а тут такая оказия. Разумом вахмистр прекрасно понимал абсолютную невозможность этих отношений. И от четкого осознания непреодолимой пропасти между ними робел в присутствии девушки еще сильнее, превращаясь из опасного пластуна в неуклюжего подростка.

Сохраняя на лице абсолютно серьезное выражение, я сочувственно кивнул Блауну.

— Полностью разделяю ваше негодование, Соломон Маркович. Это возмутительно. Можете на меня рассчитывать. Если этот мерзавец не успокоится, лично прослежу, чтобы он понес самое суровое наказание.

Вообще, ложью в чистом виде мои слова не являлись. «Мерзавца» и правда ждет наказание, вздумай он проявить к Рахиль чуть больше активности. Тимоха этот