Как я съел ваши фаерболы 3 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Голос глох, будто стены его проглатывали. Ни эха, ни отзвука. Софья поежилась и продолжила рассуждать, загибая пальцы.

— Плюсы. Кровать шире, чем вся моя съемная комната. Душ с шестью режимами, один из которых называется «тропический ливень». Спасибо, в тропическом ливне я сегодня уже побывала. Холодильник, набитый едой, как будто меня откармливают. — Она осеклась, покосилась на живот и решила эту метафору не развивать. — Гранатовый сок, целых шесть бутылок. Это же почти забота? Будем считать, что забота. В моем положении выбирать не приходится.

Она встала и прошлась вдоль стены, ведя пальцем по холодному камню.

— Минусы. Окон нет. Дверь открывается только снаружи. Дизайн интерьера в стиле «дорогая усыпальница фараона». И этажом выше живет беременная женщина с огненной магией, которая мечтает сделать из меня шашлык. — Софья вздохнула. — С другой стороны, в общежитии медучилища соседки были хуже. Те огнем не плевались, но борщ мой жрали. Тут борщ весь мой. Очко в пользу склепа.

Взгляд зацепился за книжную полку. Софья подошла и застыла.

«Мой Нежный Орк». Все семь томов. Включая восьмой, бонусный, «Орк и колыбель», который она сама еще не читала, потому что жаба душила отдать за него семьсот рублей.

— Очень смешно, — сообщила она полке. Уголки губ дрогнули сами собой. — Кто-то тут у вас с юмором. Ставлю на белобрысую с хвостом.

Она вытащила восьмой том, взвесила в руке и вдруг почувствовала, как ноги подкашиваются. Не от страха. От усталости, которая копилась сутки и теперь обрушилась разом, как снег с крыши. Отель, желтые глаза в тумане, крик Дианы, чудовищная скорость корня под землей, черные глаза Ярослава над ее животом. Организм выставил счет за все сразу.

Софья доползла до кровати, зарылась в одеяло и прижала книжку к груди, как в детстве плюшевого зайца.

— Стены тут метровые, — пробормотала она, засыпая. — Сам сказал: даже он снаружи меня не учует. Значит, и та тварь не учует. Я в домике. Я в самом крепком домике на свете…

Мысль растворилась, так и не успев подойти к логическому финалу. Софья провалилась в сон, глубокий и черный, как колодец.

Музыка заиграла в третьем часу ночи.

Она не просочилась сквозь стены, потому что эти стены не преодолел бы и артобстрел. Она родилась прямо в воздухе. Тихие, заунывные переборы струн звучали в подвальной комнате-клетке, где им неоткуда было взяться. Сямисэн плакал где-то очень далеко и одновременно у самого изголовья, и каждая нота дрожала, как натянутая жила.

Температура рухнула. Иней пополз по горлышкам бутылок с гранатовым соком. Дыхание спящей Софьи вырывалось изо рта облачками пара.

Под потолком вспыхнул огонек. Фиолетово-синий, он лениво проплыл над кроватью и погас. За ним второй. Третий. Огни разгорались и таяли, разгорались и таяли, отмеряя такт чужой колыбельной.

Софья села.

Глаза ее открылись, но девушка не проснулась. Взгляд остекленел и смотрел сквозь стену, сквозь фундамент, сквозь землю, куда-то туда, откуда звала музыка. Лицо разгладилось. Ни страха, ни мыслей. Она откинула одеяло, спустила босые ноги на ледяной пол и даже не вздрогнула.

Восьмой том «Орка» соскользнул с кровати и шлепнулся обложкой вверх. Нарисованный орк нежно прижимал к груди колыбель. Никто на него не посмотрел.

Софья подошла к базальтовой плите. К той самой двери, о которую, по замыслу Демида, должен был обломать зубы взвод боевых магов. К замкам, которые Ярослав считал самой надежностью.

Плита ее узнала.

Руны Демида мигнули, вчитались в мана-каркас стоящей перед ними девушки, нашли там знакомую, родственную, древнюю подпись и почтительно погасли. Камень вздохнул и отъехал в сторону сам, услужливо, как швейцар перед хозяйкой.

Софья вышла.

Логово спало, словно прикрытое невидимым пологом, который опустился на усадьбу вместе с туманом.

Софья прошла винный погреб. Бутылки бургундского проводили ее равнодушными отражениями в боках. Поднялась по лестнице. Скрипучие ступени не издали ни звука.

На кухне, выпрямившись на стуле, спала Иллириэль. Эльфийка, которая просыпалась от падения снежинки на крышу и держала под подушкой четыре ножа, сейчас дышала ровно и глубоко, и пальцы ее безвольно лежали на рукояти клинка, так и не сомкнувшись.

В комнате у оружейной храпел дед Корней. Дробовик покоился поперек колен. Единственный глаз бегал под веком: деду снился Выборг, восемьдесят четвертый год, и даже там, во сне, он не слышал шагов босых ног за стеной.

Руны-Датчики Лизы, ее хитрые сигналки из звездного железа, натянутые по всем коридорам, пропускали Софью, как пропускают своих.

Софья ничего этого не видела. Она шла. Парадная дверь распахнула перед ней створки, впустив в холл запах дождя.

Двор встретил ее ливнем. Вода хлестала по плитам, разбивалась о них в ледяную пыль, за секунды промочила рубашку насквозь. Софья не почувствовала. Она ступала босиком по затопленному камню, и холод обтекал ее, не смея прикоснуться. Впереди, за пеленой воды, чернел кованый забор, и над ним мерцал, переливался, дышал фиолетовый купол барьера.

Корни Игорька оплетали ограду сплошным багровым узлом. Днем эти корни ловили ворон на лету и однажды сожрали дрон службы доставки вместе с пиццей. Сейчас, при приближении Софьи, они дрогнули, обмякли и расползлись в стороны, освобождая дорогу.

Огромное дерево склонялось перед тем, что зрело в её Крови. Перед Высшим Хищником корни капитулировали без единого выстрела.

Софья подошла к решетке вплотную. По ту сторону забора, в клубящемся сером тумане, стоял зверь.

Черно-рыжий, огромный, он не шевелился вовсе, и дождь проходил сквозь него, не касаясь шерсти. Восемь хвостов стелились за спиной, как дым. Девятый обрывался обгрызенным обрубком. Желтые глаза горели ровно и низко, светом очень старых свечей.

Софья остановилась напротив. Их разделяли прутья решетки и купол маны. По меркам этой ночи, ничего не разделяло.

Зверь заговорил. Голос его не тревожил воздух. Он рождался сразу внутри головы, тихий шепот, шелест шелка по лезвию.

— Не бойся. Впрочем, ты и не боишься. Ты спишь. Так даже честнее: наяву вы, люди, все время лжете, а во сне вам лгать лень.

Хвосты шевельнулись, разгоняя туман.

— Ты боялась чудовища, но открою секрет, девочка. Та кицунэ умерла давно. Века назад. От нее осталась лишь я, тень без воли и самости, которая гналась за последним украденным клочком себя. За тем клочком, что зашили в тебя, как контрабанду в подкладку.

Зверь наклонил голову. В желтых глазах не читалось ни злобы, ни голода. Только усталость, отполированная