Как я съел ваши фаерболы 3 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Меня несло прямо под спящим городом, под фонарями, под патрулями КМН, под всеми, кто думал, что контролирует Северогорск.

Хвост Кицунэ довольно заворочался в Желудке, отдавая жаром в кончики пальцев.

[Черный Желудок: Усвоение 12%. Там еще 8 штук осталось. Хочешь добавку?]

Хочу.

Я улыбнулся в темноте и выпустил Призрачные Когти. Пространство вокруг лезвий тихо, вкусно затрещало по швам.

Восемь хвостов, лисичка. У тебя осталось восемь.

А у меня всё ещё был отличный аппетит и целая ночь впереди.

Общество Целителей

Паркет в кабинете Андреевой был хорош. Дубовый, штучный, уложенный ёлочкой, отполированный до состояния «в меня можно смотреться перед казнью». Наверняка стоил как крыло областной больницы.

Тем приятнее было смотреть, как он вспучивается горбом и лопается с треском.

Багровый корень Игорька вылез посреди кабинета, как самый уродливый в мире тюльпан, раздвинул доски, плюнул фонтаном земли на персидский ковёр — и выпустил меня. Я вышел из него неторопливо, в облаке сырой земли и дымящей Бездны, в парадном пальто Корнея. Мои глаза густо заливала чернота.

Вход в хату по стилю на девять из десяти. Балл снял за запах погреба.

Елена Викторовна Андреева, Железная Леди Северогорска, гроза интернов и томографов, сидела за столом в три часа ночи — белый костюм, безупречная укладка, графики на мониторе и бокал коллекционного коньяка в руке.

Бокал она уронила. Коньяк «Двин» тысяча девятьсот лохматого года разлился по документам государственной важности янтарной лужей.

— Доброй ночи, Елена Викторовна, — сказал я, стряхивая с плеча щепку её паркета. — Не вставайте. Я ненадолго. Кстати, как продвигается импортозамещение титановых цепей в вашем изоляторе? Слышал, старые кто-то порвал. Вандализм какой-то, честное слово. Куда катится город.

Веко у неё дёрнулось. На кончиках пальцев затлела синяя магия, вытягиваясь в форму острого скальпеля.

— Волков, — произнесла она голосом, которым обычно сообщают родственникам плохие новости. — Ты в курсе, сколько стоил этот паркет?

— Вычтите из алиментов.

Прелюдии я не люблю. Прелюдии для тех, у кого есть время и совесть. У меня заканчивалось первое и никогда не было второго.

Я пересёк кабинет в два шага, упёрся кулаками в столешницу и наклонился. Древесина под моими руками жалобно скрипнула.

— Софья, — сказал я. — Ваша ассистентка. Наивная девочка с дефицитом железа и IQ, с библиотекой про нежных орков. Кто-то оплодотворил её моим украденным биоматериалом. Кто-то, у кого был доступ к криохранилищу, к оборудованию для процедуры и к её медкарте. Кто-то, кому очень хотелось получить ручного Волчонка в пробирке. Я перечислил три пункта, Елена Викторовна. Хотите, угадаю, кто подходит под все три?

Что-то в её лице… пошло не по сценарию.

Я ожидал холодной усмешки. Ожидал «и что ты мне сделаешь». Ожидал даже торга — «отдай мне образцы плода, и разойдёмся». Андреева умела торговаться, стоя по колено в проблемах.

Вместо этого она нахмурилась. Искренне, недоуменно, как хирург, которому сообщили, что он забыл в пациенте зонтик.

— Какая процедура? — переспросила она. — Волков, что ты несёшь? Софья в декрет не подавала, анализов не сдавала… Стоп. Она беременна? От тебя?

Рука её при этом (надо отдать должное рефлексам старого военно-полевого хирурга) уже плыла под столешницу. К тревожной кнопке.

— Давите, — разрешил я великодушно. — Мне всё равно надо было размяться.

Она надавила.

Двери разлетелись через четыре секунды. Хорошее время, элита. Четверо гвардейцев-санитаров в белой броне, в руках сверкнули магические клинки, у каждого на перчатках уже разгорались усыпляющие печати.

Я даже когти выпускать не стал. Невежливо резать людей в чужом кабинете, там и так паркет испорчен.

Я просто перестал сдерживать ауру.

Хвост Кицунэ, доваривающийся в Чёрном Желудке, добавил в неё девять веков чужой злобы — и получившаяся волна прокатилась по кабинету, как взрывная. Четверых элитных бойцов впечатало в стены с сочным хрустом штукатурки. Секунду они висели, как магниты на холодильнике, потом медленно, с достоинством, стекли на пол и остались лежать живописной композицией «утро после корпоратива».

[Чёрный Желудок: Нейтрализовано целей: 4. Затрачено усилий: как отогнать муху. Калорий не получено. Скука.]

— Дышат, — отметил я, перешагивая через ближайшего. — Живые.

Андреева побледнела — но не встала, не побежала, не завизжала. Сидела прямо, сжав подлокотники, и смотрела на меня взглядом патологоанатома, прикидывающего, с какого разреза начать.

Стальная женщина. Охотно верю, что Диана-Лужица её беспрекословно слушалась, когда была маленькой и ещё верила во взрослых.

Я обошёл стол и навис над ней. Положил ладони на подлокотники её кресла, отрезая пути к отступлению, и наклонился к самому лицу.

А потом шумно, по-звериному, втянул воздух.

Коньяк. Усталость — застарелая, месяцами копленная. Антисептик. Дорогие духи, нанесённые в семь утра и давно сдавшиеся. Под всем этим бьется пульс. Ровный. Чуть учащённый, страх есть, страх живой, честный, но ни единого сбоя, который выдаёт ложь. Дар Валерии, одолженный у паучихи, развернул её самость передо мной, как кардиограмму на столе.

[Чёрный Желудок: Анализ объекта «Тёща (сомнительно)» завершён. Ложь: не обнаружена. Уровень искреннего недоумения: 100%. Дополнительно обнаружены: коньяк, хроническое недосыпание, подавленная тоска по дочери. Злой умысел: отсутствует. Вердикт: она не в курсе, Шеф.]

Я замер.

Так. Это было неправильно. Это ломало всю стройную, красивую, логичную версию, с которой я сюда прибыл на подземном гиперлупе.

— Алхимия, — прорычал я, отступая на полшага. — Ты накачала себя блокаторами. Ты знала, что я приду читать тебя, и подготовилась.

— Мальчик. — Андреева поднялась из кресла. Медленно, держась за стол, но подбородок вздёрнула так, что я почти услышал хруст шейных позвонков. Веко у неё дёргалось, пальцы искрили синим, но голос был твёрдым, как операционный стол. — Я тридцать лет режу людей, чтобы они жили. Я стерва, я циник, я торгую медицинским иммунитетом, как барыга семечками, и я однажды по молодости продала данные пациента, чтобы купить клинике второй томограф, — да, было, не горжусь. Но я Врач. — Слово вонзилось между нами, как скальпель в кафель. — Оплодотворить неопытную девчонку генетикой Бездны без её согласия? Втёмную? Зная, что плод с вероятностью девяносто процентов разорвёт её изнутри к третьему триместру? — Её передёрнуло, брезгливо, всем телом. — Это не преступление, Волков. Это халтура. Грязная, подлая, непрофессиональная халтура. Я за такое заживо вскрою. Хочешь оскорбить меня — обвини в жадности. В бесчеловечности.