Инсайдер - Виталий Богданов

— Складская. Сорок седьмая партия или кладовая, не адрес.

У автомата я позвонил Вите. По обрывку он узнал старую систему маркировки и назвал единственное место, где «сорок седьмая» ещё могла числиться отдельной кладовой: база за трамвайным кольцом.

— Спросишь Семёна Ильича. Покажешь заявку ресторана и этикетку. Без заявки он даже разговаривать не станет.

Карен переписал список: пудра — пятьдесят, тушь — сто, крем — сто. Замены без моего согласия он не брал.

— Сначала спрашиваем весь состав, — сказал я. — Если Семён согласится, платим всю сумму и забираем сегодня.

— Если одной не будет?

— Ничем сам не заменяй. Сначала вернёшься и скажешь мне.

Он сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман. До старой базы ехали дольше, чем я рассчитывал. У трамвайного кольца Карен остановился за ларьком.

— Машину здесь оставим. Если дадут грузить, подгоню.

Мы пошли вдоль кирпичного забора. За ним что-то грузили на рампе: ударил борт, кто-то выругался, потом ящик снова потянули по доскам.

У боковой будки нас встретил Семён Ильич. Увидев ресторанную заявку и старый штамп, он перестал отмахиваться, но сразу сказал, что подборка забронирована Валерием.

Из будки вышла Галя с копиркой в руке и сообщила: утром по сорок седьмой кладовой начинается совместный пересчёт. Всё, что останется, войдёт в ведомость.

Семён Ильич позвонил Валерию. Тот обещал забрать подборку до конца недели, но точного рейса не назвал. Семён положил трубку и посмотрел на заявку.

— Снять бронь могу только официально. Иначе завтра отвечать мне.

Галя принесла складскую тетрадь. Пудра, тушь, крем и коробки стояли в дальней кладовой, количества закрывали заказ с небольшим запасом.

— Основание есть, — сказала она. — Срочная реализация по заявке ресторана. Сначала снимаем бронь, потом внутреннее перемещение и оплата в кассу.

Семён Ильич написал на броневом листе: «не вывезено в срок», поставил время и расписался. Галя оформила перемещение на ресторан.

Цена за всю подборку вышла семьсот рублей. Пятьсот я взял из ресторанного аванса, двести — из своих.

С бумагами мы дошли до центральной кассы базы. Кассирша сверила печать заявки, пересчитала деньги и поставила на квитанции отметку. Только после этого Семён Ильич подписал отпуск.

Карен подогнал машину к рампе. Коробки, пудру, тушь и крем грузили по ведомости; Галя отмечала каждый ящик.

У ворот Семён Ильич оставил себе копию отменённой брони и кассовую квитанцию.

— Если Валерий спросит, покажу время и основание. Вы меня сюда без этих бумаг не впутывайте.

Мы уехали до того, как подборка попала в завтрашний пересчёт.

В гараже мы выгрузили товар и накрыли коробки брезентом.

— Утром пересчитаем, — сказал Карен. — Светлану позовём только на готовый остаток, не на разгрузку.

У ворот я достал фрагмент этикетки от Зоиной коробки. Бумага высохла и стала ломкой.

Карен протянул руку.

— Дай.

Он порвал её на мелкие куски и выбросил в урну у гаражей. У метро он остановил машину, но мотор не заглушил.

— Завтра с утра считаем нормально.

— Деньги запишем.

— Уже записал.

— Карен.

— Что?

— Спасибо.

— Завтра приходи вовремя.

В общежитие я вернулся поздно. На третьем этаже уже было сухо. У умывальной стояли перевёрнутые тазы. У Зоиной двери свет не горел, у Лены горел.

Я не стал стучать.

В комнате вытащил конверт, Настин список и бумагу Семёна Ильича с цифрами. Последнюю порвал сразу. Будильник поставил на шесть. Спать лёг, не раздеваясь.

Глава 21. Первая партия

Когда я приехал в гараж, Карен уже разложил и пересчитал почти всё: большие коробки стояли на фанерном щите, малые он сдвинул к стене, а несколько флаконов туши с отсыревшими пробками отложил на верстак отдельно, чтобы те не попались под руку в спешке.

— Эти не берём. Пробки мокрые, а потом доказывай, где потекло, у нас или до нас.

Я раскрыл блокнот.

— Двадцать пять больших, двадцать пять малых?

— Да. Остальные пока не трогай.

— Почему не отвезти всё сразу?

Карен выпрямился, вытер ладони о штаны и посмотрел сначала на две стопки, потом на меня — так, будто считал не коробки, а то, сколько раз ему придётся это объяснять.

— Потому что сейчас у нас пятьдесят одинаковых коробок. Полезем добивать ещё пятьдесят к обеду — здесь окажется другой оттенок пудры, там тушь с другой пломбой, а ты скажешь: почти одинаково. Вот это твоё «почти» мне потом обратно в гараж и везти.

Он заглянул через плечо в блокнот, где я успел вывести две строки и подчеркнуть срок.

— Всё. Убирай и бери малые. Большие я сам понесу.

— Почему мне малые?

— Потому что ты одной рукой коробку держишь, а второй уже что-нибудь считаешь. Уронишь хоть не самое тяжёлое.

До машины мы сходили дважды. На втором заходе я всё-таки взял по две, и у самого багажника верхняя поехала в сторону; я поймал её бедром, прижал к крылу и подержал секунду дольше, чем было нужно. Карен ничего не сказал — просто снял её сверху и поставил сам.

В багажнике он двигал стопки дольше, чем требовалось: всё и так помещалось. Закрыл, снова открыл, переложил малые ближе к боку, где меньше трясёт.

— Теперь доедут. Деньги получишь — в машине рассчитаемся по листу.

— Я донесу до машины.

— Донесёшь. А потом опять пойдёшь с коробками по городу, будто у тебя спина казённая. Сиди.

Он сел за руль, и до самого центра мы почти не разговаривали. Карен вёл ровно, объезжая ямы заранее, а у светофора протёр стекло изнутри старой тряпкой и сказал, не поворачивая головы:

— Наверх понесёшь две. И не начинай там продавать то, чего в машине нет. Сначала пусть эти примут.

Служебный вход ресторана был сбоку, за углом от парадного. У стены стояли пустые ящики, из кухни тянуло жареным луком и мокрым деревом, а над дверью висел фонарь, который не горел, наверное, с лета. Карен заглушил мотор.

— Большую и малую?

— Да.

— Остальные без тебя не выгружаю.

Я поставил малую коробку на большую, поднял обе и подошёл к двери, которая открылась раньше, чем я успел стукнуть. Настя увидела сначала коробки, потом меня. На ней был серый рабочий фартук, не тот, в котором она ходила по залу, и волосы убраны под косынку.

— Привёз?

Она оглянулась в коридор, забрала верхнюю коробку