Девятая стрела Хаоса - Алексей Анатольевич Рудаков

и не показываю вида. Пир Убийц – таково второе название этой карты. Тринадцатый друг омрачает общее веселье? Так убейте его, чтобы он не мешал! Убейте, спрячьте тело и – пируйте! Его долго не хватятся, а когда возникнет тревога вас здесь уже не будет. Веселитесь, пока можете. Радуйтесь жизни, но путь для бегства держите открытым. О последнем говорит открытая дверь с другого края стола.

Продолжить своё толкование не успеваю – рука Тины касается четвёртой карты, но прежде чем она успевает перевернуть кусочек пластика, сильный удар снизу подбрасывает нас всех над палубой.

– Командир! – Виталий, вцепившийся своими щупальцами в пол и потолок дёргается вверх-вниз в своём кресле: – Воронка! Нас затягивает!

– Куда? – Пытаюсь вцепиться хоть во что-то, но пальцы лишь скользят по гладкому металлу кожухов:

– Куда нас несёт?

Ответить он не успевает – очередной рывок срывает техножреца с места, бросая на меня и прежде чем его трон вышибает из меня дух, я успеваю заметить зависшую в воздухе карту, с лица которой на меня ехидно улыбается толстяк в перепачканном грязью некогда белом халате.

(КОНЕЦ СОХРАНЕННОГО УЧАСТКА 10 – Борт Мародёра)

(НАЧАЛО СОХРАНЕННОГО УЧАСТКА 11 – Пространство Хаоса. Внимание! К чтению дальнейшего допускаются только прошедшие ментальную подготовку не ниже седьмого уровня. Прочим, во избежание принудительной очистки разума, дальнейшее ознакомление с записями [имя трижды вычищено] запрещено. Во имя Императора!)

Запись номер МХХР-24-ССВА-079

Интерлюдия 2

Из тьмы я был выдернут одним рывком. Даже, пожалуй, не так. Вот только что на меня летел, безуспешно цепляясь щупальцами за стойки, Виталий, вот карта, зависшая перед лицом и…

Ожидание удар, короткая вспышка темноты, предчувствие боли и – ничего.

Ослепительная тьма сменяется белым свечением, под ногами появляется пол… И всё?!

Щурюсь. Слишком светло. Сознание проясняется скачками, словно синхронизируясь с ударами сердца, гулко отдающимися по всему телу.

Удар – и перед глазами начинают проявляться очертания просторного зала.

Удар – светлые полосы принимают форму высоких, зауженных кверху окон.

Удар – мутное тёмное пятно впереди начинает шевелиться, выбрасывая в стороны побеги-псевдоподии, они изгибаются, поднимаются над выбросившим их телом и мой слух принимаются терзать резкие, отрывистые хлопки.

Аплодисменты? Память подбирает верное значение и сознание, словно получив команду «Вперёд!» прорывает вязкую пелену, даруя мне предельно чёткую картинку происходящего.

Я в зале – это верно. Просторном, с высокими потолками и узкими окнами – такие ещё называют готическими. Их тела, похожие во воздетые клинки мечей, забраны частой сеткой мозаик и та, стоит взгляду на ней задержаться, оживает. Вот финал какого-то боя. Один из бойцов, его броня ярко-золотого цвета – явно проиграл схватку и лежит на спине, выронив объятый пламенем меч. Над ним, гордо подняв клинок чёрного цвета, замер второй воин, с головы до пят закованный в тёмную броню.

Что-то смутно знакомое рождается в сознании, и я напрягаюсь, пытаясь вернуть утраченную память.

Нет. Ничего. Но ведь было! Была память про тот бой – очень важный и знаковый!

Была? Важный? Знаковый? Нет. Память пасует, обходя провал в своих владениях и перевожу взгляд дальше – на следующее окно.

Там, подобно тёмному пауку, разместилось нечто многолапое, чьи тонкие конечности пытаются захватить, подмять под себя всё пространство окна.

И снова – то же чувство. Да. Я точно знаю – что это. Так же я знаю, что этот паук – нечто опасное, нечто такое, от чего следует держаться подальше. Но… Память вновь сдаётся, а все мои попытки напрячься вязнут в чём-то мягком как вата и липком, как смола.

Снова резкие хлопки спереди.

С трудом отрываю взгляд от тонконогой кляксы на окне и перевожу его на амёбу… Ан нет, не на амёбу. Передо мной, вольготно развалясь в кресле самого простого, можно даже сказать, офисного вида, сидит мужчина средних лет. Или не средних? Его лицо, только что бывшее молодым, практически юным, вдруг меняется и на меня смотрит лысый старик.

«Это – бред» – формируется и крепнет во мне уверенность, в то время как мужчина опять меняется – теперь на меня смотрит, застынув в неприличной позе с широко раздвинутыми ногами, женщина.

«Бред. Я брежу. Мне это кажется» – убеждаю себя я, в то время, как женщина, превратившись в зеленокожего орка, вновь превращается в мужчину – только сейчас это ветеран множества сражений, лицо которого изборождено длинным – ото лба к подбородку, шрамом.

Руки воина поднимаются и мой слух в очередной раз режут жёсткие хлопки.

– Ну ты как? – Ветеран подаётся вперёд с интересом разглядывая меня: – В себя пришёл?

Трясу головой и хочу протереть лицо руками, как вдруг, стоит мне попытаться поднять их, нечто жёсткое бьёт меня в подбородок, заставляя вскинуть голову к потолку.

«Это ещё что?!»

Опустив голову – подбородок упирается в нечто тонкое и прочное, обнаруживаю, что мои руки заключены в жесткие широкие браслеты, от который вверх, исчезая их поля зрения в районе шеи, тянется штырь блестящего метала.

«Кандалы?» – Во мне прокатывается волна осознания: – «Я в оковах? За что?!»

– Не удивляйся, – рука заметно постаревшего ветерана описывает пологую дугу: – Это для твоей же безопасности.

– Для моей?

– Не вспомнил, значит, – он вздыхает и молодеет на глазах, превращаясь в совсем зелёного мальчишку – зелёного по возрасту, его кожа начинает синеть: – Мои подручные перестарались. Сейчас исправим.

Лицо наливается синим, с него пропадает нос, превращаясь в две маленькие дырочки, исчезают губы – рот теперь просто щель, и я вскрикиваю, узнав образ напротив:

– Сид-ла?! Ты же…

– Да, он погиб, – качает головой ветеран: – Когда вы…

Я не слушаю его – вскрывшиеся в памяти плотины обрушивают на меня образы последних событий, заставляя покачнуться.

– Тзинч?!

– Узнал? Молодец! – Расплывшись в самодовольной улыбке, Мастер обмана откидывается на спинку кресла и, словно мальчишка, толкается ногой, заставив его сделать оборот.

– Зачем не убил?! – Напрягаю силы, пробуя оковы на прочность, но те просто не обращают внимания на мои усилия, заставляя меня зашипеть от боли.

– Вот. – Печально разводит руками Тзинч: – Что я говорил? А будь ты без них? – Он печально вздыхает, не меняя лица, лишь придав ему полное сочувствия, выражение: – Ведь бросился бы на меня. На бога! – Назидательно подняв вверх палец, он замирает в монументальной позе.

– Поглумиться хочешь? Ну так давай, чего ждёшь? Зови своих приспешников! Насладись картиной гибели человека! – Пытаюсь принять гордую позу, но поверьте мне – сделать это в оковах, да таких жёстких, сложно. Так что я просто выпрямляю спину, чуть подав руки вперёд.

– Ни в коем случае, друг мой, ни в коем, – смена образа и в кресле застывает полный участия седой старец: – Хорошо-хорошо, – видя, как я напрягаюсь при слове «друг», поспешно поправляется он: – Враг мой. Так лучше?

Молча киваю.

– Скажи мне, – между нами, сорвавшись с окна, застывает давешний паук, но сейчас я вижу и понимаю, что это.

– Наш символ, – встав и подойдя ко мне, он чуть толкает одну из восьми стрел, исходящую из общего центра: – Ты привык думать, что это страдания, мучения и всё тому подобное – грешное и проклятое. Так?

Молча киваю. Говорить с Богом Хаоса? С тем самым – Первым Лжецом? Нет уж.

– А что, если я покажу тебе иную картину? – Звезда Хаоса начинает медленно вращаться: – Отличающуюся от той, что тебя пичкают с детства? Что если Хаос не такой? Ты никогда не задумывался – почему стрел восемь? Молчишь? – Отец Лжи вздыхает: – Боишься запачкать душу общаясь со мной? А я вот не боюсь. Конечно, ты скажешь, что я – бог и что мне потуги смертного. Так?

Молчу. Нет ничего хуже оказаться втянутым с Тзинчем в спор.

– А ты не думал, что восемь стрел – это свобода? Да, враг мой. Именно так. Хаос – это свобода. Свобода во всём – в мыслях, делах, поступках. Мы гордимся тем, что мы – свободны. В отличии от вас – застывших в замшелых правилах, от вас – стиснутых закостенелыми догмами. Вы бормочите молитвы, зачастую не понимая их значений, вы действуете по шаблонам, боясь сделать шаг в сторону, вы…

Наверное, в моих глазах что-то переменилось – Отец Лжи смолк и несколько долгих секунд вглядывался в моё лицо.

– Я решил так, – отступив, он вернулся в кресло: – Тебе, смертный, будет дарована величайшая милость. Ты будешь отпущен. Опущен… Эээ… Извини, – появившееся детское личико зарделось от удовольствия: – Не сдержался. Но как ты дёрнулся! Нет, не думай – я не такой. Мне и твоё тело, и душа без надобности. Своих хватает, – последние слова промурлыкала, забравшись с ногами в кресло, миловидная девушка.

– Я отправлю тебя