Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

И ушла, ни разу не обернувшись, а я остался сидеть над творогом с ложкой в руке…

Бабка обещалась прийти ко мне к зиме со своими коленями, и эту угрозу я, положим, как-нибудь переживу, чай не впервой. Двое у баков, надо думать, очухались в тот же вечер и уже отчитались тому, кто их послал, тут я и вовсе бессилен, что случилось, то случилось.

А вот это её «посмотрю» мне очень не понравилось.

Глава 16

Перчатка не садилась. Большой палец упёрся в шов, и пришлось перехватить край зубами и дёрнуть, пока кожа не легла куда положено. Вот так, значит, вечер я нынче и начинаю, с победы над перчаткой… За спиной звенело железо, у стоек гоготали на весь зал, и только после этого я поднял глаза к доске. Сетку сегодняшнего турнира набросали на ней мелом, наспех, косыми линиями, которые к правому краю съезжали вниз.

Первый круг. «Денисов — Королёв».

Собственная фамилия в чужом почерке до сих пор читалась как одолженная. А вот вторая мне не сказала ровным счётом ничего, память Савы отозвалась на неё вяло, подсунула кого-то из очереди с подносом, а лицо так и не всплыло.

Зал я за пять недель изучил до последней трещины в штукатурке. Пока шёл к стойкам, пригнул голову под трубой у входа. Потолок тут висит прямо над макушкой, и высокие ходят по этому подвалу, втянув голову в плечи. Под этим самым потолком, вдоль дальней стены, выстроились учебные мечи с гардами, затёртыми сотнями ладоней до тусклого блеска; на ходу я прикинул, какая сегодня ляжет в руку поудобнее. Устроено тут было всё так же, как в любом зале, куда меня заносило за две жизни, от гомона до мокрых курток на крючках. От этого зал всякий раз делался чуть менее чужим. Хорошее место, где ни разу никто не спросил, откуда я умею то, что умею.

Разминая кисть, я прошёлся взглядом по разогревающимся. Двое у стойки тянулись в наклоне. Один делал это криво, потому что берёг левое колено, связку которого надорвал месяца три назад и, судя по всему, никому об этом не докладывал. Парень у зеркала бил манекен чисто, вот только выдох у него всякий раз отставал от удара на полтакта, потому что дыхание ему явно ставили по книжке. А в углу, спиной ко мне, натягивал нагрудник третий, широкий в плечах. Плечи эти выросли на деньгах и правильном белке, такую работу я узнаю с одного взгляда. Мышцы у него имелись, привычки ими работать так и не завелось.

— Денисов.

В плечо мне ткнули тыльной стороной ладони, и обернуться пришлось. Руководитель клуба навис надо мной, наматывая шнурок секундомера на палец. Мужик такой, что при желании унёс бы меня под мышкой вместе с сумкой.

— Твой выход второй, так что разминайся как следует. Королёв тут третий год, физика у него дай бог каждому, папины тренеры хлеб не зря ели. Не зевай!

— Не буду, — пообещал я, и ведь не соврал. Зевать я разучился примерно тогда же, когда научился спать вполглаза.

Первую пару я отсмотрел с края мата, повесив маску на локоть. Дрались двое старшекурсников, четко и небыстро. Смотрел я больше на лопатки, ходившие под мокрыми футболками, а клинки ловил краем глаза, ведь плечо рассказывает о человеке больше, чем счёт на доске. Заодно я примерял их темп на себя. Выносливости во мне теперь хватало, пусть и не с избытком, тут расти и расти, зато я перестал задыхаться на третьем этаже, как задыхался Сава до меня. Прошлой ночью, пока гонял связки, я в этом и убедился. Руки шли ровно туда, куда я их посылал, с первого раза, тело меня слушалось хорошо.

Когда судья гаркнул мою фамилию, я натянул маску, сетка легла на лицо прохладой, и мир ужался до прямоугольника мата и человека напротив.

Королёв отсалютовал коротко, с ленцой, вроде как сделал мне одолжение. Я ответил как положено. Судья махнул рукой, и мажор, а это оказался он, попёр вперёд сразу, широко, вложив в первую же атаку плечо и весь свой вес.

Красиво попёр, кстати, по клубным меркам быстро и поставлено.

Только атаку эту я прочитал ещё по развороту бедра. Он разворачивался в удар целиком, по всей школе этого зала, где дальше засчитанного укола дело никогда не заходит. Между «решил» и «ударил» у него зияла щель. Я сместился на полшага, увёл его клинок лёгким касанием и ткнул остриём в предплечье, так что первое очко осталось моим.

Он застыл на миг, будто цифра на доске обидела его лично, а потом полез снова, агрессивнее.

Дальше пошло интереснее. Он сменил темп и начал финтить. Финты у него были заучены крепко, я правда разбирал их по первому движению. Беда в том, что заученный финт всегда чуть-чуть отстаёт от живого намерения, и в эту четверть секунды я и работал: парировал, отступал, водил его по мату туда, куда мне было удобнее, и забирал очко за очком одним тем, что оказывался в нужной точке раньше, чем он сам туда собирался.

Уставать он начал головой, тело-то у него как раз было выносливое. Физика решала за него всегда и везде, а тут вдруг оказалась ни при чём. За сеткой маски копилась злость, растерянная и бестолковая. Потом он окончательно потерял рисунок. Начал бить наотмашь, забыв всё, что в него вкладывали три года. Эти удары я ловил почти лениво, потому что широкий злой замах читается ещё проще заученного.

Последнее очко я взял чисто, коротким уколом в грудь, когда он провалился на очередном замахе; судья вскинул руку.

— Есть. Денисов!

И вот тут мальчик сломался по-настоящему.

Маску он содрал вместе с чёлкой, прилипшей к подкладке, клинок швырнул на пол так, что тот загремел и уехал под стойку. Лицо, открывшееся из-под сетки, оказалось знакомым до смешного: ухоженные брови, отбелённые зубы, всё то же самое, только перекошенное багровой обидой.

— Да ты-ы… — Он сорвался на визг. — Т-ты никто такой вообще!

Осознать я это толком не успел: он кинулся на меня. Без клинка, с маской, забытой в левом кулаке, захлёбываясь бешенством и желанием сделать больно хоть кому-нибудь. Правой ладонью в грудь он меня