Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

спичек жилистыми и плотными, с рабочей проступающей мышцей, какую ничем не подделаешь. Стоял я и разглядывал себя, как чужого. Прибавка ведь копится по чуть-чуть, каждую ночь по грамму, живу внутри процесса, глаз замылился напрочь. Зато со стороны, оказывается, видно превосходно. Я прогнал это тело по дороге, на которую тут, без всякой магии, кладут честный год качалки, и теперь результат торчал у меня из рукавов, а запихнуть его обратно было уже никак…

— Слушай. — На полпути к моему углу меня нагнал Киря, крупный стриженый парень из соседней комнаты, с торчащими ушами, и оглядел сверху вниз, растягивая слова. — Ты чё такой… друго-о-ой стал, а? Я ж тебя в сентябре помню. Доходяга доходягой.

— Спорт, — бросил я и подвинул поднос дальше. — В клуб записался. Фехтование. И питаться нормально начал.

— Фехтование, — повторил он, пробуя слово на зуб, и глаз от моих плеч так и не отвёл. — От махания железкой руки растут, а плечи это когда тягаешь. — Он пожевал губу. — И вилку ты раньше в левой держал. А сейчас в правой.

Вот это я, каюсь, проморгал. Тело мне досталось от левши, я под эту привычку в первые дни и подстроился, а как принялся по ночам разгонять моторику, прежняя моя выучка, двурукая от начала и до конца, потихоньку перетекла в эти пальцы. Верх взяла правая, на чём Киря меня и подловил за завтраком, между кашей и компотом. Живёт через стенку, помнит меня вчерашнего лучше любой анкеты, да ещё и детдомовский, из одного с прежним хозяином гнезда, а значит, помнит и позавчерашнего, так что опаснее его тут, выходит, никого.

— Переучиваюсь. — Я перехватил вилку обратно в левую и показал ему. — Тренер велел обе руки ставить. Универсальнее.

Киря покивал, вроде принял, а вроде отложил на дальнюю полку, и убрёл, оглянувшись ещё раз.

— СТОЯТЬ!

Поднос я опустить успел, сесть уже нет. Напротив, как всегда из ниоткуда, материализовалась Полина в растянутой толстовке, с одним йогуртом и полным зарядом утренней энергии. Уставилась она на меня так, будто впервые увидела, прошлась взглядом по плечам, по рукам, снова по плечам.

— Так. — Она ткнула в меня ложкой. — Стоп-стоп-стоп. Ты… ты качаешься⁈

— Немного, — обронил я и взялся за кашу, потому что каша ждать не станет.

— «НЕМНОГО»⁈ — Йогурт в её руке опасно качнулся. — Са-а-ава! Я в этом кампусе знаю всё! Я знаю, у кого когда пара и когда в столовой дают котлеты! И я НИ РАЗУ не видела тебя в зале, кросе фехтовального! Ни одного раза! А ты вон какой! ГДЕ ты качаешься⁈ КОГДА⁈

— Утром, — отозвался я. — Рано.

— Я встаю в ШЕСТЬ!

— А я ещё раньше.

Ложка у неё застыла на полдороге ко рту. Полина беззвучно зашевелила губами, считая, и глаза у неё понемногу сделались круглые.

— Раньше ШЕСТИ⁈ — выдохнула она. — Добровольно⁈ Каждый день⁈ Ты… ты маньяк! Ты больной человек, Сава, я тебе как друг говорю, это не норма!

— Метаболизм быстрый, — выдал я ей свою же версию двухнедельной давности и придвинул к себе творог.

— Это НЕ метаболизм, — простонала она, роняя лоб чуть ли не в йогурт. — Это диагноз…

Я жевал кашу и посмеивался про себя, потому что в мою легенду точнее всех целит именно Полина с ложкой йогурта. Смотрит она попросту глазами и видит ровно то, что есть: человек ест за троих, тощим быть перестал, в зале не появляется, а плечи растут. Любой дознаватель увяз бы тут в версиях на неделю, а рыжая беда честно выпалила «маньяк» и, между нами, подошла к правде ближе, чем сама думает.

Стоило поднять глаза, и веселье моё приувяло.

Через два стола мажор гонял вилкой по тарелке одинокую сосиску и косился на меня исподлобья, коротко и недобро. Толстовку он и в столовой не снимал, ту самую, с крупным лейблом на груди, вот только над лейблом лицо у него было кислое, как позавчерашний компот. В сентябре он подошёл к этому самому столу выгонять детдомовскую мелочь и ушёл под общий хохот, унося с собой новое прозвище, а с тех пор ближе трёх столов не подходил ни разу. Зато смотреть меньше не стал. Я к тому же сделался шире в плечах, чем в его картине мира полагается быть таким, как я, и вот это, похоже, царапало его всерьёз: обидное слово он ещё как-нибудь пережил бы, а растущего детдомовца — уже нет. Поймав мой взгляд, он скривился и уткнулся обратно в тарелку, а я вернулся к своему творогу.

Стройматериал.

А вот затылком меня достало внимание посерьёзнее. За соседним столом меня изучали по-настоящему.

Сидела Ника так ровно, что от одного её вида хотелось расправить собственные плечи. Мерила она меня взглядом поверх раскрытого блокнота, молча, а рядом лежали распечатки, сложенные стопочкой, углом к углу. Той же складки была и блузка, застёгнутая под горло. Выпадал из этой картины один чай. К нему она так и не притронулась, а над чашкой давно не поднималось пара. Полина рядом всё ещё оплакивала мой утренний график, черпак у тёти Вали гремел о бортик кастрюли, а старосту всё это будто и не касалось. Она подалась чуть вперёд, отчего серебряные звёздочки в ушах у неё тихо качнулись. Знак я давно выучил: очередная моя странность встала у неё в голове на своё место.

Она перевела глаза с меня на страницу и черкнула.

Строк я разглядеть, конечно, не мог, далеко, да и почерк у Ники мелкий, буква впритык к букве. Зато я видел, как она пишет: коротко, в два приёма, ставит точку, подчёркивает. И видел лицо, по которому читается не хуже, чем по строке. На «Физическую форму. Аномальный прогресс» я бы поставил всю свою субботнюю добычу не глядя. И второй строкой то самое слово, под которым она провела черту. Другому там взяться неоткуда: «Проверить». Или что-то в этом духе. Это же Ника…

Ника захлопнула блокнот, собрала распечатки и поднялась. Я приготовился было к вежливому кивку издалека, а она подошла и остановилась у края моего стола.

— Денисов. — Она заговорила вполголоса, как всегда, когда спорить со мной заранее раздумала. — Завтра в клубе внутренний турнир. Ты участвуешь.

— Участвую, — согласился я. — Заявку сам подавал, на прошлой неделе.

— Я знаю. Я списки