Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

Цепочка выстроилась сама и упиралась в разговор у стены. Денег на мёд взять больше неоткуда, а без мёда прокачка встанет вовсе. Сходилось всё ровно и намертво, не то что Никины правила, и от этой ясности мне стало почти спокойно.

Глаза я уже закрывал, когда под окном завозились громче обычного.

Я сполз с кровати и сунулся к стеклу. Внизу, там, где полагалось лежать ровному клубку из пятерых, громоздилась неправильная геометрия. Дымчатый ветеран задрал голову, заранее снимая с себя ответственность. А с краю, притёршись к боку старого серого полосатого с белым пятном на груди, свернулся ещё один. Маленький, рыжий, совсем котёнок, мельче даже Шпроты. Успел просочиться и записаться задним числом, по здешней их традиции.

Считал я долго и для верности дважды.

— Ну, — выдохнул я в темноту. — Шесть. А сколько их ещё будет?..

Глава 15

Меня сцапали за рукав. Крепко, по-хозяйски, так придерживают телёнка, который навострился уйти со двора.

Я уже повёл плечо вниз и в сторону, старой выучкой, на выход из захвата. Поймал я себя на полдороге. Хорош бы я был, вывернувшись посреди травяного ряда, между вёдрами с сушёной ромашкой и очередью за укропом.

Травница как раз заворачивала мой зверобой в газету. Отсчитывая ей мелочь, я держал наготове дежурное «я не врач, просто наблюдательный». На субботнем рынке меня принимали за кого угодно, от студента-медика до чьего-то внука. Заготовку эту пришлось проглотить, не начав.

Бабка, та самая.

Ростом она была мне по плечо, зато вширь основательнее раза в два, в цветастом платке, повязанном узлом под подбородком, а сумку-тележку выставила перед собой, как таран на приступе. Улыбнулась так, что блеснуло золото в переднем ряду зубов. Золото золотом, а узнал я её по рукам, я их вообще запоминаю раньше лиц, привычка старая, никуда от неё не денешься. На каждом пальце по кольцу, «от давления», как она мне тогда втолковала со всей серьёзностью.

— Сынок. — Мою руку она перехватила своей, а второй принялась сжимать-разжимать кулак у меня перед носом, чтобы я убедился лично. — Смотри сюда. Руки не болят. Третью неделю! Слышишь? Третью!

Было это в один из субботних заходов, уже не первый мой и не второй. Пальцы её лежали передо мной вот тут же, у травяного ряда, скрюченные и набрякшие, такими к осени и пуговицу не застегнёшь. Жаловалась она на них так буднично, вперемешку с зятем и ценами на творог, что я, слушая вполуха, взял да и подлатал ей суставы, пока считал сдачу. Работы там было на копейки: соли вымыть, воспаление приглушить да велеть хрящу не капризничать. Меньше процента резерва, я и забыл про неё к вечеру. Она, выходит, запомнила. Ещё и поняла, что это я сделал…

Пока кулак передо мной всё работал, я, чего греха таить, пригляделся. Глазами там смотреть было не на что, обычная стариковская кисть, поэтому я послушал её чутьём, которое в толпе держу приглушённым, иначе рынок читается как стопка историй болезни и к обеду от него ломит затылок. Суставы шли ровно, прежний злой сухой хруст пропал, воспаление так и не вернулось. Хорошая, значит, вышла работа, раз прижилась. И ведь делал между сдачей и зверобоем…

— Вот и славно, — сказал я вслух, потому что вслух полагалось сказать именно это. — Погода, видать, наладилась.

— Какая тебе погода! — фыркнула она на меня, как на несмышлёныша, который упорно не понимает очевидного. — У меня свои барометры, вот они, в коленях, двадцать лет без осечки. Это ты. Я тогда же и поняла. Другие языком мелют, а ты молчком сделал и ушёл. И сбор твой пью, как велел, вечерами. Давление теперь как у молодой, хоть замуж иди.

Пока я подбирал ответ поскромнее да пообтекаемее, она нырнула в свою поклажу. Стало ясно, что легко мне сегодня уйти не дадут.

Первой она выставила на прилавок, потеснив мой зверобой, трёхлитровую банку. Мёд в ней был цветочный, густой, того тёмно-золотого колера, при виде которого я едва не облизнулся раньше всякой вежливости. Для меня эта банка шла по разряду топлива. Чистое сладкое горючее для ночных смен, неделя работы в трёх литрах. Стоила она, между прочим, как вся моя субботняя закупка!

Следом она вытянула из тележки сумку, и на прилавок пошли вещественные доказательства бабкиной благодарности. Помидоры она выкладывала по одному, крупные, ещё в бурых веснушках. За ними покатились огурцы, ровно десяток, я их сосчитал машинально, как считаю всё съедобное. К огурцам прибавилась банка варенья, пристроенная бумажной крышкой кверху, а к банке привалился кулёк яблок. Венчал экспозицию промасленный свёрток, бумага на котором просвечивала насквозь. Вот тут у меня свело скулы.

— Пирожки, — объявила она. — С капустой и с яблоком. Тёплые ещё.

Оглядев этот натюрморт, я не удержался:

— Вы мне тут целый обоз собрали.

— Ешь. — Полёта мысли она не оценила и впихнула пирожок мне прямо в руку.

— Я вообще-то полчаса как позавтракал…

— ЕШЬ.

И я ел, обжигая нёбо капустой, а что мне было делать? Демонов я на своём веку перевидал достаточно, и с одним удельным князьком, вырезавшим деревню из суеверия, сладил в своё время одними словами. Ну и вот стоит передо мной бабушка в цветастом платке, говорит «ешь», и вся моя кампания проиграна ещё до первого залпа, потому что народ это непобедимый. Если бабка решила тебя отблагодарить, ты будешь отблагодарён, и мнения твоего тут никто не спрашивает…

Отказываться я, впрочем, и не думал. В первые недели, может, и начал бы отнекиваться, набивать себе цену смущением, а потом сообразил, что для такой бабки моё «ой, ну что вы, не надо» звучит чистой обидой. Так что сгрёб я всё: и банку, и сумку, и второй пирожок, который она уже примеривалась мне всучить.

— Спасибо, — выговорил я, ни на полслова не покривив душой, потому что мёд мне был нужен позарез, а пирожки с капустой она пекла так, что за них и подраться не грех. — Правда спасибо. Вы это зря, но спасибо.

— Не зря, — отрезала она и пристукнула тележкой по асфальту, закрывая тему. — Колени мои к зиме посмотришь. Я приду.

И покатила дальше по ряду, маленькая на фоне навесов и откровенно довольная собой. А я остался стоять с сумкой