Реликварий - Александр Зимовец

выспаться перед тем, что ждало их завтра, тем более, что все пришедшие провели бессонную ночь, и Герман с Софьей тоже, хотя они и не уточняли, по какой именно причине. Герману на сей раз отвели маленькую угловую спальню, росписи здесь были поскромнее: все больше сцены охоты и просто бегущих зверей, иногда нарисованных преувеличенно милыми. Герману подумалось, что в прежние, очень далекие времена это, должно быть, была детская. Может быть, здесь провела свое детство Тиу?

Он взглянул на браслет, но обращаться к нему не стал. Даже если и так, не стоит бередить ей сердце детскими воспоминаниями.

Тем более ему стало не до Тиу, когда он, уже снимая рубашку, услышал, как за спиной скрипнула половица, и, обернувшись увидал стоявшую в дверях Софью с чашей принесенного со стола вина, пряно пахнувшего черноплодной рябиной. Она стояла в одной лишь ночной рубашке и нежно улыбалась ему.

— Я ждал, что ты придешь, — проговорил Герман негромко.

— Разумеется, — ответила Софья. — Мы ведь в прошлый раз одолели всего одну главу из той книги. Ну, ладно, полторы. Но там-то их еще знаешь, сколько?

Он улыбнулся и коснулся пальцами ее волос.

— Ты в самом деле так твердо решил, что пойдешь туда? Станешь этим хранителем, чтобы это ни значило, и навсегда останешься в башне?

— Кто-то должен, — ответил Герман с улыбкой. Ему стало очень приятно, что ей это небезразлично. — В конце концов, это, может быть, и не больно. А то и вовсе приятно… в своем роде.

— Но, все-таки… — проговорила она неуверенно, но с заметным уважением в голосе. — Все-таки, совсем от всего прошлого отречься… И тогда, выходит, что это… твоя последняя ночь в обычном мире?

— Выходит, так, — Герман улыбнулся, и вновь погладил ее по волосам, приблизившись вплотную. От волос как будто исходил такой же запах, что и от вина в чаше. — Полагаю, нужно провести ее так, чтобы было, что вспомнить. Все-таки, там, в этих эфирных потоках, наверняка захочется вспомнить что-нибудь этакое…

Его пальцы уже скользили по ее рубашке, нетерпеливо касаясь тела, которое вздрагивало, в то время как на ее губах играла озорная улыбка.

— Я потому и пришла, — сказала она. — Ты делаешь это для всех нас, и мне бы хотелось, чтобы эту ночь ты запомнил. А я запомню тебя. Навсегда. И что бы потом ни случилось… не я одна буду помнить, я позабочусь, чтобы там, в Петербурге и… везде тоже помнили, кому именно они обязаны новым миром, который настанет.

— Я не тщеславен, — улыбнулся Герман. — Золотого памятника на Сенатской площади мне не надо. Вполне сойдет бронзовый. Например, такой: я, верхом на коне, повергаю к ногам красотку — ну, вот вроде тебя, хотя бы — и, пожалуй, еще опрокидываю бокал шампанского. Отличный был бы памятник.

Софья улыбнулась еще шире.

— Так ведь ты будешь жив, — сказала она. — Живым памятники не ставят.

— Ну, и ладно, — вздохнул Герман. — Обойдусь тогда без памятника как-нибудь.

— Выпей вот, — сказала она, протягивая чашу. — И давай уже перейдем к чему-нибудь, что интереснее памятников.

Он взял чашу из ее рук и отпил глоток, потом еще и еще.

И это было еще слаще, чем в прошлый раз. И вино, и все, что за ним последовало.

Глава двадцать первая, в которой башня открывается

Герман не вполне понимал, где именно он находится. Кажется, это была башня Реликвария, но если так, то почему она вся заполнена водой? Или, быть может, это и есть те самые эфирные потоки, о которых говорил Кайрон?

Вода была холодной, и это было неприятно. Герман плавал в ней, то всплывая выше, к самой крыше башни, то спускаясь на дно, ко входу с массивной дверью. Вот только как же ему удается плавать так долго и совершенно не чувствовать нехватки воздуха?

Впрочем, нет… некоторая нехватка, все-таки, ощущалась, дышать было трудно, однако он не захлебывался, а просто чувствовал себя так, словно находится в душной комнате. Хотелось вдохнуть посильнее, зевнуть, раскрыть окно, вот только он ни единого окна здесь, в башне, и не видел. Немудрено — ведь она вся заполнена водой.

Откуда же тогда свет? Этого Герман не мог понять, хотя свет здесь несомненно был, и он видел окружающие предметы довольно четко, хоть и через толщу воды, отчего перед глазами шла рябь.

Герман огляделся по сторонам и попытался припомнить, как же именно он здесь оказался, но ничего не вышло, лишь голова заболела, а в мозгу как будто появилась такая же рябь, как и перед глазами. Это было непонятно. «Включай голову, Брагинский!» — скомандовал он себе, но она отчего-то не желала включаться.

— Да очнись же ты! — расслышал Герман откуда-то издалека, буквально на грани восприятия. Словно он плыл подо льдом, а голос подавал человек, стоящий там, наверху, на льду.

Он не мог сперва разобрать, откуда приходит этот крик. С самого верха, может быть? Подплыть туда, к потолку башни?

Он двинулся туда, сделал несколько мощных гребков, но тут услышал снова:

— Я не знаю, господа! Не знаю! Я все испробовала! — голос был женским и звучал он с отчаянием.

Совершенно точно кто-то пытался с ним поговорить оттуда, из-под крыши, но смысл сказанного доходил до Германа с большим трудом. Он сделал еще пару гребков, как вдруг почувствовал, что плыть становится все труднее.

Вода вокруг него потемнела, помутнела, сделалась густой, словно мед. Плыть в ней было теперь чрезвычайно тяжело, каждое движение рук требовало движения на пределе сил. Вдобавок он почувствовал теперь уже совершенно ясно, что задыхается, вот-вот задохнется совсем. Это вызвало приступ паники, который Герман усилием воли тут же подавил: он знал, что в воде паниковать ни в коем случае нельзя — захлебнешься. Однако от того, что он собрал волю в кулак, дышаться легче не стало.

— Ему хуже, господа! — расслышал он все тот же взволнованный женский голос. — Черт возьми, будь у меня нормальная аптечка… или хоть толковый врач… меня же не учили…

Герман и сам понимал, что ему делается хуже, хоть и не отдавал себе отчета в том, откуда доносится голос, и как он может знать о том, что с ним происходит. Он вдруг четко осознал: нужно непременно добраться до самого потолка башни. Быть может там, под самым потолком, есть немного воздуха. Тогда он сможет глотнуть этого воздуха и продержаться еще хотя бы немного.

Желание сделать вдох стало почти невыносимым. Герман делал судорожные движения руками, стараясь добраться до вожделенного потолка, но тот