На морозную звезду - М. А. Казнир

забрезживший за окном рассвет, розовый, как помадка глазированного птифура, я встретила с улыбкой. Мы оделись и отправились на первый в нашем расписании класс. Я не отходила от неё до тех пор, пока не пришло время репетировать мою сольную вариацию, за которой, как Пенелопа меня заверила, она собиралась наблюдать из-за кулис, держась неподалёку.

Это было последним, что она мне сказала, потому что когда я закончила репетицию, Пенелопы уже не было.

И до конца дня она так и не появилась.

На следующее утро я заняла её место как прима-балерина театра. Моё величайшее достижение, к которому я тянулась в самых ярких своих мечтах, было омрачено чувством вины за то, что я не смогла уберечь Пенелопу.

С того дня я начала перебирать возможные города, куда могла бы сбежать, другие театры, чьи громкие имена обладали таким же шармом, каким покорил меня когда-то Театр чудес Ротбарта. Потому как мне открылась страшная истина: в сердце этого театра скрывалась тьма, природу которой я не могла постичь.

Глава 35

Форстеру снова снились балерины. Они танцевали в шёлковых пуантах на покрытой льдом сцене прямо в сердце снежной бури. Метель скалила на них свои острые зубы, сверкала скрытыми среди теней глазами и только и ждала, когда какая-нибудь из отчаянно кружащихся балерин оступится и поскользнётся, чтобы поглотить её снежной пастью. Форстер проснулся резко, едва не подскочив на месте, уверенный, что сейчас увидит перепуганного лебедя, мечущегося по гостиной в поисках выхода. Однако его опасения не оправдались: Детта сладко спала, расположив голову у него на груди, а ноги переплетя с его ногами. Он с облегчением выдохнул и постарался не шевелиться, чтобы не потревожить её сон.

На завтрак они съели посыпанные сахарной пудрой крепы с ванильным кремом, воздушным и тающим у Форстера на языке. Из каждого окна особняка открывался вид на сияющий ослепительной белизной пейзаж. Словно сама Снежная Королева прошлась по земле, усыпляя всё вокруг своими снежными чарами. После того как Форстер помог Детте и миссис Фишер привести дом в порядок – о декорациях и оставленном гостями мусоре уже позаботилась та фирма, которую Детта нанимала для организации своих причудливых вечеринок, – он достал из своего автомобиля альбом для рисования и набор акварельных красок и разместился в библиотеке. Из-под его кисти вышло розоватое рассветное небо, заглядывавшее в мансардное окно небольшой комнатки, в которой прятались от всего остального мира две девушки. Детта и Пенелопа пили чай, держа чашечки тонкими пальцами, затянутыми в белоснежные перчатки. На обеих девушках платья эпохи Регенства в стиле ампир, на Пенелопе – лимонно-жёлтое, на Детте – мандариново-оранжевое. Яркие, словно два цветка, вокруг которых опасно сгущались подбирающиеся всё ближе чёрные с синевато-стальным отливом тени.

Из установленного в библиотеке граммофона звучала какая-то старинная русская композиция, одна из любимых симфоний матушки Детты: энергичная и весьма романтичная. Каждый раз, когда Форстер поднимал глаза от картины, он ловил на себе взгляд Детты. Она стояла на низком табурете в смежной с библиотекой гостиной, утопая в тюле и атласе, а миссис Фишер, что-то бубня под нос, снимала с неё мерки. Вокруг них высились башенками коробки, доставленные из Лондона и Парижа, среди покупок – пальто от модного дома Редферн[66], тёмное, как беззвёздная ночь, с отделкой из жаккардового шёлка; сшитый на заказ рубиново-красный шерстяной костюм. Форстер медленно улыбнулся Детте, и уголки её губ незамедлительно приподнялись в ответ.

Перед глазами картинками в калейдоскопе закружились воспоминания о прошедшей ночи.

Он рисовал Детту с исключительным вниманием к деталям, какое может проявить лишь влюбленный к своей избраннице.

В водовороте памяти возникли её залитые персиковым румянцем щёки, полные раскрасневшиеся губы. Форстер вспомнил, как она потерялась в вихре эмоций, отбросив всё лишнее, и попросила его:

– Останься со мной, – шёпотом, щекоча его губы своим дыханием, – прошу, останься. Целуй, пока я не забуду о том, что мне нужно следить, не растаял ли за окном снег.

И он исполнил её просьбу, притянув к себе и завладев её ртом, и больше они не разговаривали до самого рассвета.

Не удержавшись, он снова поднял глаза с рисунка на Детту, разглядывая её сквозь дверной проём. Одетая в короткое кружевное платье от Ланвен[67] и с серьгами из настоящего жемчуга, мерцавшими, как одно из сокровищ, что хранят русалки в своём подводном царстве, Детта бросила на него томный взгляд. Воздух между ними заискрил, и в животе Форстера вспыхнул огонь. Она прикусила нижнюю губу, и он тут же покраснел, проведя рукой по своим кудрям, когда мысли вернулись к тому, как минувшей ночью она укусила его.

– Ох, ради всего святого, поговори с ним, – вслух проворчала миссис Фишер, доставая из ближайшей коробки шляпу-клош[68] восхитительного лавандового цвета и протянула её Детте – рассмотреть и оценить. – Он тебя услышит, вы же в соседних комнатах, даже голос повышать не придётся.

– Ты когда-нибудь рисовал с натуры?

Придирчиво осмотрев шляпку, она кивнула, и миссис Фишер отложила её в одну из стопок. Детта одарила Форстера двусмысленным взглядом. Он прокашлялся, стараясь успокоить разыгравшееся воображение.

– Нет.

– Ох, кажется, мне пора, – миссис Фишер от души рассмеялась и с тихим кряхтением поднялась с колен.

– Нет, погодите, я… – щёки Форстера обдало жаром.

– Ведите себя подобающе, – подмигнула ему миссис Фишер, удаляясь. Спрыгнув с табурета, Детта прошла в библиотеку и встала рядом с Форстером, разглядывая получившуюся картину.

– Ты так хорошо смог прочувствовать её, – она в задумчивости провела пальцем по озарённому улыбкой лицу Пенелопы, которой та обменивалась с нарисованной Деттой. – Нарисуешь меня? Мне бы хотелось посмотреть, какой меня видишь ты. – Медленно проведя руками по его плечам, она наклонилась и поцеловала его в шею, очертила губами линию челюсти.

– Хочешь знать, какой я тебя вижу? – Голос Форстера стал хриплым. Губы Детты припухли, натёртые его щетиной, и он не мог отвести взгляд от них, от неё. Слушая его признания, Детта молчала, но он продолжал, слова лились из него непрерывным потоком. – Когда мы вместе, я могу думать только о тебе, а когда засыпаю, ты мне снишься. Когда мы в разлуке, я скучаю по тебе. Эта тоска – физическая боль, от которой я не только не могу избавиться, но и никогда не захочу, потому что нет боли слаще, чем та, что напоминает мне о тебе. Ты для меня всё.

– Так не должно быть. – Детта отступила от него.

– Почему? – нахмурившись, Форстер поймал её ладони в свои и прижал запястья к губам. –