На морозную звезду - М. А. Казнир

редкостями, собранными Ротбартом во время его путешествий – слоновая кость с резным узором, мраморная статуэтка Гекаты, богато украшенная панно-витрина, в которой когда-то, судя по всему, покоились два золотых ключа, но теперь хранился только один, – и множеством фотографий в рамках: вот Ротбарт смотрит прямо в объектив, и за его спиной рабочие устанавливают на место позолоченную вывеску театра с помощью лебёдки; вот старинный полуразрушенный замок среди горных вершин; а вот совместное фото с незнакомым мужчиной с серебристыми волосами и неестественно светлыми глазами.

– В чём дело, mon petit cygne? Что-то случилось? – любезно осведомился Ротбарт. Его вытянутая рука недвижимо покоилась на спинке дивана.

Улыбка Пенелопы дрогнула. С выбившимися из пучка прядями, падающими ей на лоб, она выглядела беззащитной. В этом кабинете она вся словно сжалась, желая стать маленькой и незаметной, что было ей совершенно несвойственно. Её вид колокольным набатом взывал о помощи. Пенелопа никогда не выказывала слабости, она всегда была сильной – сильной настолько, чтобы летать над сценой в воздушных жете и крутить столько же фуэте, сколько Пьерина Леньяни[65] в «Золушке». Но самое главное: сильной настолько, чтобы продолжать проявлять к другим доброту, несмотря ни на что.

– Присядьте, – это прозвучало совсем не как приглашение, – могу я предложить вам что-нибудь выпить? – Ротбарт поднялся и прошёл к одному из шкафов, налил себе щедрую порцию коньяка, чей пряный насыщенный аромат вмиг распространился по кабинету.

– Нет, благодарю вас.

– Мы с Пенелопой обсуждали следующий спектакль и то, как я планирую сделать его настолько волшебным, что ни один зритель не сможет поверить своим глазам. Возможно, вам и самой было бы интересно узнать о паре моих… трюков, – рука Ротбарта легла на плечо побледневшей Пенелопы и крепко сжала его. В тот момент я осознала, что если хочу, чтобы моя уловка удалась, и я вытащила Пенелопу отсюда, мне нужно действовать немедленно. Сделав неуклюжий шаг к мягкому стулу и ухватившись за его спинку, обтянутую шёлком отвратительного фиолетового оттенка, я застонала и прижала ладонь ко рту, словно собираясь выплеснуть содержимое своего желудка наружу.

Ухмылка тут же сползла с лица Ротбарта.

– Вам никак нельзя болеть, – строго отчеканил он, – на завтрашний дневной спектакль приглашена пресса, и я намерен их безмерно впечатлить.

– Простите, – я издала такой хриплый стон, что Пенелопа скривилась, – я потому и хотела отпроситься у вас…

Ротбарт крутанулся на месте и приказал:

– Немедленно уложите эту девушку в постель и проследите, чтобы она поправилась к завтрашнему дню. У меня грандиозные планы, и ничто – повторяю, ничто – не должно им помешать.

– Тебе не следовало этого делать, – прошептала Пенелопа, когда я провела её мимо Дэйзи и Ады наверх, туда, где располагались жилые помещения с мансардными окнами, хорошо пропускавшими ласковые солнечные лучи. Я завела Пенелопу в её комнату и задала первый из многих не терпящих отлагательств вопросов:

– Что случилось? Он вёл себя неподобающе? Несомненно, он в какой-то степени обаятелен, но в театре у него безоговорочная позиция власти, которой он не имеет права злоупотреблять: он не может получать всё, что захочет, лишь по той причине, что владеет этим местом.

Со стен на нас смотрели обрамлённые рамками программки спектаклей, в которых Пенелопа танцевала главную партию. Я знала их все наизусть. Мы провели в её комнате много вечеров, лёжа вместе на узкой кровати и делясь сокровенными тайнами.

– Ты должна сообщить о его поведении в полицию, ни одна карьера не стоит мучений, – наивно убеждала её я, словно через объектив фотокамеры смотря на запечатлённый в чёрно-белом цвете мир.

– Детта, – Пенелопа села на кровать, – ты не знаешь, о чём говоришь.

Опустившись рядом, я взяла её ладони в свои.

– Я осознаю, что такая перспектива не может не пугать. Тебе будет легче, если в полицию я пойду с тобой? Подумай обо всех девушках, что живут с нами под одной крышей. Их необходимо защитить, – может, я и была одной из самых молодых артисток, но с нами жили и младшие ученики классов балета и акробатики, посещавшие занятия, чтобы однажды подняться на «самую волшебную сцену в Европе». Ротбарт предпочитал обучать артистов с юных лет, тем самым обеспечивая себе нескончаемый поток талантов. От этой мысли кровь застыла в жилах.

– Это не то, о чём ты подумала. – Пенелопа оборвала мрачный ход моих мыслей. – Ротбарт никогда не позволял себе жестокость в отношении меня. Он… некто иной.

– Боюсь, я не понимаю, что это значит, – нахмурилась я, прилагая значительные усилия, чтобы мой тон был спокойным и нетребовательным. Пенелопа дрожала, как пойманная в паутину бабочка, и я переживала, что от давления и пережитого потрясения ей станет дурно.

– Артисты бесследно пропадают. Это всё, что мне известно.

– О чём ты? – прошептала я, представив Людвига, его приятные манеры и ещё более приятные поцелуи. Представив Эдит. – Разве они не возвращаются домой?

– Куда бы они ни отправлялись, ни от кого из них мы не получили ни одной весточки. – Пенелопа медленно покачала головой, в её глазах был страх, как у загнанной охотником лани. – Все наши письма остаются без ответа. Никто не знает, где они. И… Детта?

– Да? – Я ободряюще сжала её ледяную, как моя собственная, ладонь. Лившиеся сквозь окно солнечные лучи совершенно нас не согревали. Поселившееся в моей душе беспокойство сменилось страхом.

– Думаю, мне была уготована та же участь, что и пропавшим артистам, какой бы она ни оказалась в итоге. Он сказал, это на благо театра.

Во мне вспыхнул огонь ярости, и я взяла её лицо в ладони, клятвенно пообещав:

– Я ему не позволю.

– Сомневаюсь, что в твоих силах его остановить, – шёпотом призналась она.

– Тогда тебе нужно уехать, пока не стало слишком поздно.

Я проигнорировала возникшую вместе с этой мыслью печаль: для меня театр опустеет без Пенелопы. Я привыкла видеть её в балетном классе и рядом с собой на сцене. Привыкла к ощущению себя, переполненной жизнью в те ночи, когда мы были не настолько уставшими, чтобы отказаться от выпекания лимонного пирога. Привыкла, что мы съедали столько ломтиков, сколько могли, а позже на него, словно рой голодных пчёл, налетали остальные артисты, привлечённые сладким запахом выпечки. Всё внутри сжималось от осознания, каково будет без неё.

– Мне больше некуда идти, – пролепетала она, качая головой.

В тот день я спрятала Пенелопу в своей комнате. Ночью мы ютились на одной узкой кровати – два тонких полумесяца, жмущихся друг к другу, чтобы разогнать сгустившуюся над ними черноту. Когда я проснулась, Пенелопа всё ещё спала рядом, и потому