Белый генерал. Большой концерт - Николай Соболев

— Держи! Хватай!

Из грязно-сизого облака, в котором скрылся двор, в направлении пустыря, примыкавшего к желтому дому, вырвались две фигуры — одна широкая и крепкая, другая субтильнее, в элегантном пальто. Но Дядя Вася был докой в организации засад, пути отхода террористов просчитал заранее и дом обложил плотно. Выстрелы из засады срезали беглецов, как тростинки.

Рухнув замертво, они лежали на талом снегу, разбросав руки. Здоровяк с кулаками как булыжник, сраженный наповал, не шевелился. Его спутник сумел перевернуться и смотрел в золотистое небо, изо рта, перепачканного кровью, вырывался пар, красивое лицо с бородкой и большим чистым лбом искажала гримаса страдания.

— Это Михайлов, вожак шайки! — воскликнул радостно Федоров.

— Мы не шайка, — с трудом ответил раненый, — мы боремся за народ!

Грохнул револьверный выстрел, лоб Михайлова украсила аккуратная дырочка.

— Что вы творите⁈ — Федоров оцепенело уставился на фон-Вольского. — Как же показания, суд?

Штабс-капитан невозмутимо перезарядил револьвер.

— Миша, расхлебывай эту кашу, — с какой-то глубокой печалью в голосе сказал мне Дядя Вася.

— Ваше превосходительство! — фон-Вольский с тревогой заглянул мне в лицо. — Осуждаете?

Я, проморгавшись от зеленых кругов перед глазами, тихо сказал:

— Полковник, ступайте искать Халтурина.

Дождавшись, когда Федоров нас покинет, ответил штабс-капитану:

— Николай Адольфович, вы верно уловили мою мысль пленных не брать.

— В таком случае, ваше превосходительство, у меня будет личная просьба. Не могли бы вы поспособствовать моему переходу в Отдельный корпус?

— Из гвардии уйдете⁈ — вздернул я брови.

— Да, я все решил для себя. Только боюсь конкурс* не пройду. Слишком велика конкуренция, разве что вы похлопочите.

* * *

Конкурс на переход из армии в жандармы вопреки расхожему мнению был не менее пяти человек на место. Протекционизм осуждался. Фон-Вольский дослужился до генерал-майора Отдельного корпуса жандармов.

— Могу я поинтересоваться вашими мотивами, штабс-капитан?

Фон-Вольский вздохнул, покраснел, но решился на признание:

— При взрыве в Зимнем, я бросился искать Государя, чтобы его защитить от возможной атаки. Оставил своих людей. Бестолку простоял у личных покоев, вместо того чтобы вытаскивать раненых или заниматься сменой постов. Мне стыдно.

— Нам свой человек в «охранке» не помешает, — подсказал Дядя Вася.

Я скосил глаза на мертвого Михайлова и протянул фон-Вольскому руку:

— Благодарю за честность. Не стану обещать, что все устрою, но попытаюсь.

* * *

Фонтанка — это не только сердце охранительной системы, но и рассадник либерализма. Вот такой вот кунштюк эпохи великих реформ и зеркало умственного хаоса, в который погрузилась Россия. И не на разных берегах Невы, а бок-о-бок, можно сказать, добрососедски. Главный жандарм Черевин запросто заворачивал с работы на рюмку-другую к графине Левашовой, собиравшей умнейших — но не всех, а тех, кто испытывал брезгливость к официальному Петербургу. А наискосок, через Поцелуев мост, в дом 23, к любовнице министра финансов Абазы, Леночке Нелидовой, рвался весь цвет сановников-либералов. И в обоих салонах между игрой в вист или за поздним ужином только и было разговоров, что о конституции. Не менее серьезные диспуты шли у моей тетушки, графини Адлерберг, такой же любительнице блеснуть «вольнодумством». И «голубые мундиры» из дома 16 не прибегали хватать крамольников за воротник — николаевские времена кончились, на дворе александровские, сановный Петербург в выражениях не стеснялся. И везде меня с нетерпением ждал.

— Генерал! О вас ходят слухи, как о человеке невиданного бесстрашия. Неужели вы совсем не боитесь смерти? — сверкая чудными очами, постоянно спрашивали меня первые столичные красавицы, а также девицы с завидным приданным, но лишь немногим краше Бабы-Бабарихи.

— Когда на Зеленых горах меня задела пуля и я упал, моя первая мысль была: «Ну, брат, твоя песня спета!» — ответил я, лучезарно улыбаясь дочери Милютина.

Елизавета красотой не блистала, но характером в папеньку, меня она выловила на очередном рауте у Абазы.

— Я отправлюсь с вами к текинцам сестрой милосердия! — твердо заявила она.

Знаю я, зачем сии «смолянки» жаждут отчаянных походов — женихов себе ищут.

— В кровище да грязище? Дочка военного министра? — искренне удивился Дядя Вася.

Что тут объяснять? Так принято в обществе.

— Миша, на два слова, — вытащил меня из «розария» баронесс и графинюшек мой старый однополчанин Дохтуров. — Тебе не кажется, что еще немного, и мы дружно полетим тормашками вверх?

— Лично я никуда лететь не собираюсь.

— А коли Россия полетит? И мы с тобой за компанию?

— Вздор! Династии меняются или исчезают, а нации бессмертны.

— Бывали и нации, которые, как таковые, распадались. Но не об этом речь. Дело в том, что, если Россия и уцелеет, мне лично совсем полететь не хочется.

— И не летай, никто не велит. Ты на запад смотри, а не под ноги, как бы оттуда нам всем не прилетело, — раздраженно выкрикнул я.

В душе попеременно, а порой сплетаясь, бушевали два чувства — гнев и раздражение. Гнев понятно, откуда взялся, но сильная досада… Как же все не ко времени — в голове-то все было подчинено подготовке войны с Германией, а тут эти «динамитчики», романтики с подпольных квартир. Мне казалось, что кто-то вцепился в полы шинели и с силой тащил назад, и нет никакой возможности справиться с этим тяготением.

Нет, я уже не тот, кто на Зеленых горах был готов умереть от бессильной тоски. И не тот, кто сбивал кулаки в кровь от обманутого патриотического чувства под Константинополем. И не тот, кто волком выть был готов от унижения Отчизны, ее жертв и ее знамен Берлинским Конгрессом. И уж точно не тот, кто всего лет десять назад шутки ради казнил по всем правилам петуха в Тифлисе. Я уже понял, что политика впилась в меня своими щупальцами и превратила в своего клеврета. Скобелев — это не просто генерал, он сверхгерой, символ, легенда. А это — политика.

— А что ты хотел? Взялся — тяни, генерал!

Мной активно интересовались сильные мира сего. Допускаю, что сперва приглядывались, щупали, как перебирают как приданое невесты опытные свахи, наводили справки, пытаясь понять, серьезный я человек или фанфарон, любитель жеста, красивой фразы и яркого действия. Одно дело — всенародная любовь, и совсем другое — Realpolitik. Сделать Игроком? Использовать в своих целях? Или срочно задвинуть в темный угол, чтоб не