Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута

другой. В том смысле, что он в сознании и вполне понимает, что происходит. Это очень страшно, Сав, когда ты видишь, что человек понимает и уже смирился, что держится, кажется, только потому, что не хочет огорчать родных. Но рядом с Тимофеем ему лучше. А Серафима Ивановна за ними обоими приглядывает. Она очень славная… и надеется. Сав, если мы хоть чем-то можем…

— Если можем, то поможем.

Главное, чтобы эта помощь потом боком не вышла. Ну не отпускает меня ощущение, что не всё-то так с этой водой, то ли живой, то ли мёртвой, просто.

Почему-то я представлял себе Серафиму Ивановну старухой. Не совсем, чтобы древней, но вот и не такой, моложавой, женщиной, что устроилась прямо на полу. На коленях её лежал мольберт. И тонкая рука парила над листом. Кисть же я в первое мгновенье и не заметил.

— Видишь? Здесь важна не только толщина линии, но и направление её. И точность. И непрерывность, само собой. Нельзя оторвать руку и вернуться в ту же точку. Что ни делай, но это заметно. Следовательно, каждый отдельный элемент должен быть выполнен фактически в одно движение и за один раз.

Тимоха сидел рядом, причём внимательный, сосредоточенный до крайности.

— Когда работаешь карандашом, остаётся возможность стереть или исправить, а вот тушь — это совсем иное…

Мне аж самому любопытно стало, что она там такое рисует.

— Именно в этом и сложность. Многим кажется, что восточный рисунок прост, даже где-то примитивен. Наша классическая школа живописи требует точности даже в деталях, объёма.

И голос у неё мягкий. Но Тимоха кивает.

— Видишь? — Татьяна придержала меня за руку. — Он как будто действительно понимает всё, что она говорит. И тушью пробует рисовать.

— И как? — я спросил шёпотом.

— Пока не очень. Это и вправду адски сложно, но ему нравится.

— … на первое место выходит условность. Но никак не примитивность, что бы там ни говорили…

Кисть завершила разворот.

— Вот так. Теперь тушь должна высохнуть, — Серафима Ивановна повернулась к нам. — Доброго дня.

— Доброго, — поприветствовал я её.

Интересные люди, эти Демидовы. И жёны у них тоже… своеобразные. Выразимся мягко. У этой вот лицо округлое, с явно восточными чертами, но кожа — белая, пожалуй, побелей моей будет. И говорит она по-русски без акцента.

— Это ваш брат, Танечка?

— Савелий, — сказала Татьяна. А Тимоха лист отложил и поднялся, как почудилось, не слишком-то охотно.

— Бу! — сказала за него Буча, карабкаясь братцу на плечо.

— Уху! — Птаха с ней согласилась.

— Юрочка спит. А мы вот решили позаниматься, пока выдалась минута.

— И как?

— Тимофей очень внимательный. И способности у него определённо имеются, — она поднялась. — Практики не хватает, но это поправимо.

— Привет, — я протянул руку и Тимоха осторожно взял её. Поглядел на меня, недоверчиво, вон и лоб наморщил, точно пытаясь вспомнить, кто я такой.

— У! — Буча боднула его в шею, подталкивая. — Ур-м!

И Тимоха признал.

— Да! — он радостно улыбнулся и руку потряс, но тоже осторожно, оставив на моих пальцах чёрные пятна туши.

— Тимофей, ты порисуй пока, ладно? Мы позже чаю попьём.

— Чаю, — согласился Тимоха.

А палата изменилась.

Ковёр вот возник, то ли из дому приехал, то ли просто похож. И кровать другая, получше. И покрывало на ней есть. А ещё стол имеется, кресло мягкое.

И мольберт в углу.

— Ему здесь нравится, — пояснила Татьяна. — И я подумала, что раз так, то стоит и сделать что-то… чтобы уютно было.

— Это хорошо, — я не имел ничего против. — Это очень хорошо, но, Тань, давай к делу. Не хочу оставлять их без присмотра надолго.

Конечно, Тьма приглядывала.

И экскурсия давно уже переросла в нечто среднее между внеплановым обходом и обучением, благо, было кого учить. Елизар прямо засиял весь, что ему дозволено к людям прикоснуться. Ворон держался рядом, но следил. Метелька с Серегой перешёптывался…

В общем, время было, но не так много, чтобы тратить его зря.

Юрий Демидов действительно спал. Бледный. Исхудавший до скелетообразного состояния, он почти терялся в складках пухового одеяла. Перина и та под его весом не продавливалась.

Узкое лицо.

Запавшие глаза. Да и ощущение, что это череп, кожей обтянутый. Только дыхание и выдавало, что он ещё жив. Тяжёлое, с присвистом.

— Я… не буду мешать, — Серафима Ивановна подошла, чтобы поправить одеяло, и отступила. — Но если что-то нужно… что угодно.

И голос её спокойный дрогнул.

— Я позову, — Татьяна мягко подхватила её под локоть.

— Конечно.

Она ничего не сказала больше. Но узкие глаза на мгновенье вспыхнули. И сила, скрытая в хрупком этом теле, блеснула живым алмазным светом. Да уж, непростая женщина.

Одарённая, но дар свой настолько хорошо контролирует, что и не заметишь.

— Погодите, — я вышел с ней. — Извините. Это не пустое любопытство. Но мне надо знать. В чём болезнь проявляется.

— Симптомы?

— И их бы. Хотя вижу, что слабеет. А целители. И другие, что говорят?

— Охотники говорят, что тьма поселилась в теле. Что он выгорел. А пустоту заполнила сила того, кромешного, мира, — сейчас голос её звучал несколько отстранённо. — Юра был сильным одарённым. Сильнее отца. В перспективе. Но теперь это стало играть против него.

— И что советовали? Точнее, что вы делали.

Потому что советовать можно многое, но не факт, что эти советы реализовывались.

— Заблокировали силу. Полностью. Надеялись, что, если отрезать дар, он начнёт восстанавливаться. И в какой-то момент даже было улучшение, но потом началась