Император Пограничья 23 - Евгений И. Астахов

После выступления главы Академического совета ко мне один за другим подошли трое ректоров. Тверской, потом новгородский, потом, нехотя, московский. Каждый формулировал просьбу по-своему, подбирая разные слова, однако суть сводилась к одному: им нужна встреча с Карповым для «обмена опытом» и «наведения мостов». Я ответил всем троим одинаково: Леонид Борисович будет рад обсудить сотрудничество. Он хороший ректор и человек весьма открытый.

Когда ректора разошлись, Старицкий оказался рядом. Он стоял, заложив руки за спину, и говорил вполголоса, чтобы слышал только я.

— Ты понимаешь, что после этого половина академий Содружества начнёт копировать твои методы?

— На это и был расчёт, — ответил я.

Галактион чуть прищурился, изучая моё лицо, словно пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно.

— Мне не нужна монополия, — добавил я, потому что этот человек заслуживал честного ответа. — Мне нужно, чтобы уровень подготовки магов вырос по всему Содружеству. Я уже устал повторять, что Бездушным всё равно, в какой академии ты учился магии. Им всё равно, какой у тебя герб на перстне. Когда Стрига ломится сквозь стену, имеет значение только одно: умеешь ты с ней справиться или нет. Чем больше магов будут уметь её остановить, тем меньше людей погибнет при следующем Гоне.

Старицкий помолчал, потом кивнул. Лёгкая усмешка тронула его губы.

— Я передам твои слова тем ректорам, которые сегодня не присутствовали. Думаю, они оценят.

Посадник подошёл последним, когда я уже собирался спуститься к арене для церемонии награждения. Михаил Степанович двигался неторопливо, руки в карманах, и на его лице не отражалось ровным счётом ничего, что могло бы выдать мысли. Он остановился передо мной, вынул руки из кармана и протянул правую для рукопожатия, а затем накрыл мою собственную левой.

Ладонь у Посадника оставалась всё такой же сухой и крепкой.

— Думаю, мы расширим программу целевого обучения, Прохор Игнатьевич. Втрое. Предлагаю обсудить детали на неделе.

Я лишь кивнул с усмешкой.

— Непременно обсудим.

Лидер Новгорода развернулся и ушёл. Ни одного лишнего слова. Ни одного комплимента. Напыщенные комплименты Михаил Степанович оставлял придворным. Сам он привык выражать одобрение единственным доступным ему способом: деньгами.

Церемония награждения прошла быстро и без лишней помпы. Угрюм получил золото, Новгород — серебро по совокупности очков за первые два этапа, Москва — бронзу. Помимо командных наград вручались и индивидуальные призы тем, кто отличился в ходе состязаний, и когда мои ученики выходили к постаменту, трибуны каждый раз отвечали аплодисментами, густыми и долгими. Даже казанский ректор хлопал, пусть и с выражением, словно у него клещам тянут зуб без наркоза.

После награждения толпа рассыпалась по территории полигона. Формальная часть закончилась, и люди потянулись к шатрам, где были накрыты столы с едой и питьём. Я стоял в стороне и наблюдал.

Мои ученики собрались вместе на скамьях возле восточной стены полигона. Аристократы и простолюдины вперемешку, не разделяясь на группы по происхождению. Разговоры велись шумно, все одновременно, и в этом шуме не было ничего показного. Это была привычка. Они так жили каждый день в Угрюме, бок о бок, и сословные границы давно стёрлись для них, как стираются тропинки, по которым перестали ходить.

Их пришли поддержать и семьи: родители, братья, сёстры.

Алексей Морозов сидел на краю скамьи и рассказывал что-то, размахивая руками. До меня долетали обрывки слов.

— … и чему меня там научили? Вот этому вот, — он сложил пальцы в жест, изображающий нечто крошечное. — Светские фокусы. Водяную розочку делать для дам на балу. Тысяча рублей за чёртову водяную розочку!

Он рассмеялся, запрокинув голову. В этом смехе не было горечи. Скорее облегчение человека, который сбросил тяжёлую ношу и впервые распрямил плечи. Воскобойников, сидевший рядом, обнял его за плечо и кивнул. Они оба приехали из Казани и оба знали, каково это, когда тебя три года учат красивому, но бесполезному, а потом ты попадаешь в Угрюм, где за полтора года получаешь больше, чем за все предыдущие годы обучения.

Чуть дальше Одинцов сидел с Вороновым. Оба склонились друг к другу и говорили тихо, сосредоточенно, водя пальцами по воображаемой карте на скамье. Разбирали тактику командного боя, как я понял по обрывкам фраз: Павел показывал направление отступления в подлесок, Воронов возражал, тыча пальцем куда-то влево. Профессиональный разговор равных. Костромской аристократ и деревенский парень, спорящие о расположении отрядов, как два офицера после учений. Без снисхождения и без подобострастия. Просто двое людей, которые вместе дрались, вместе выиграли и теперь вместе разбирали ошибки, чтобы в следующий раз отработать чище.

Фёдор Кузнецов стоял в стороне от общей группы, и рядом с ним находился его отец. Худощавый мужчина с обветренным лицом и натруженными руками, тот самый, что три дня вёз сына из Суханихи в Угрюм, потому что считал, что если у ребёнка есть дар, то грех его закапывать в землю. Сейчас он обнимал Фёдора крепко, по-медвежьи, вцепившись так, словно боялся, что тот исчезнет. Плечи отца вздрагивали. Он плакал, не скрывая слёз, которые катились по бурым от загара щекам и терялись в клочковатой бороде.

— Бать, ну хватит, — пробормотал Кузнецов-младший, отводя взгляд в сторону. — Люди смотрят.

— Пускай смотрят, — ответил отец глухим, севшим голосом, не разжимая рук.

Я видел эту сцену и не стал отворачиваться. Во мне шевельнулось что-то знакомое. Тысячу лет назад, в другой жизни я порой наблюдал такие же лица. Старый крестьянин, который обнимает сына-дружинника после первого похода и понимает, что мальчик, выросший в поле и при скотине, только что ступил на дорогу, о которой его отцы не смели даже мечтать. Лица были иными, одежда другой, слова сейчас показались бы чудными, а вот выражение глаз осталось тем же самым. Оно не менялось за века. Тихое, ошеломлённое осознание того, что жизнь их детей будет другой. Лучше…

Боярыня Шукаловская стояла неподалёку, ровная и прямая, как натянутая струна. К ней подошёл тверской аристократ и символически поклонился.

— Ваш сын — сильный маг, сударыня, — произнёс он с уважительным кивком.

— Благодарю вас, сударь, — ответила Евдокия ровным голосом, по которому невозможно было прочитать ничего, кроме отработанной за годы вежливости.

Евдокия проводила его взглядом, потом на секунду прикрыла глаза и улыбнулась. Тихо, для себя. Эта женщина восемь лет тянула троих детей, выгрызая каждую копейку, отбиваясь от родственников, которые тащили у неё имущество, и не позволяя себе слабости ни на людях, ни в одиночестве. Сейчас, на одну короткую секунду, она позволила. Потом снова выпрямилась и стала прежней