Цвет ночи. Темная лазурь - Лера Виннер

Откинуться назад. приподняться, обрести опору, перенеся вес на колени оказалось почти так же сложно, как не издать ни звука.

Точно так же, как Зейну не хотелось ее отпускать. Он то ли боялся одуматься и остановиться, то ли ждал от нее чего-то…

Эрика отлично знала — чего.

Кровавого насилия и ослепительной боли. Всего того, что можно было бы сделать без труда и угрызений совести. Того же, что сам сделал с ней когда-то на едва прикрытом дорожным плащом сене в трухлявой полуразвалившейся конюшне… Точно так же — в середине октября.

Она заставила себя очнуться, убрать отчетливо обозначившиеся клыки.

И не сходить с ума окончательно от понимания того, насколько полно они сейчас поменялись ролями.

Она сама в ту ночь понятия не имела о том, что ее ждет. Однако, дожидаясь вскользь, играючи и беззаботно назначенного свидания, успела примириться с тем, что это, — чем бы оно ни было, — стоит того, чтобы умереть после.

Зейн о том, что с ним может случиться, превосходно знал. Знал, и все равно соглашался получить ее этим единственно возможным для них способом.

Она заставила себя притормозить. Смирить то темное и рокочущее, что поднималось со дна души, туманило остатки разума.

Только один раз — для того, чтобы проверить и убедиться, что легко сможет отказаться от этого.

Это не пойдет… Не должно пойти на второй круг того же…

В глазах плыло и темнело от желания обладать им, стереть последнее разделявшее их…

Мысли путались, и ни одну из них Эрика так и не смогла довести до конца.

Она приподнялась, и лишь немного опустила, сдвинула такие же простые, без кружева и прочих излишеств, трусики, не желая обнажаться перед ним даже так, как это было, казалось бы неизбежно.

Оперлась ладонью на его так удобно поднятое колено, и опустилась сверху одним движением, — наказывая то ли его, то ли себя за все это сумасбродство.

Зейн замер. Не дернулся, не попытался надавить на ее бедра, не дернулся навстречу. Не из благородного терпения, разумеется, а потому что Эрика на нем глухо и коротко рыкнула. Тут же прикусила губу, гася этот звук.

Она застыла, заставила себя оставаться неподвижной, разглядывая его лицо и отказываясь верить самой себе.

Слишком много ощущений, чтобы легко стало обмануться.

Зейн продолжал смотреть. Его глаза сделались настолько черными, что зрачок утонул в этой темноте.

Он тоже помнил.

Как никто другой хорошо знал, как мало ей в свое время понадобилось, чтобы из благочестивой матери семейства превратиться в женщину, готовую делать для него все. Без стыда, сомнений, оглядки на прошлое.

Сколько раз это уже было — не перечислить, не сосчитать…

Тогда, — бесконечно давно, — их желание, их потребность друг в друге почти не поддавалось контролю. Сколько их осталось позади, постелей, диванов и ковров, на которые она сама толкала его, дрожа от нетерпения и готовая умолять, чтобы он просто позволил, — так же опуститься сверху и скулить сквозь зубы от нетерпения, если не разрешат начать двигаться сразу. Сколько раз она почти теряла себя в этом удовольствии, — быть с ним так, что ближе и откровеннее уже невозможно.

Больше, чем страсть.

Страшнее, чем безумие.

Иногда, — когда они оба были в подходящем настроении, — Зейн действительно заставлял ее просить, даже умолять. Ловить губами его пальцы и метаться от невозможности получить желаемое, и не испытывать за это ни малейшего стыда после.

Точно так же, как его пресловутую гордость не ранил ни один отданный ею коротко и резко приказ.

Теплый свет лампы на Аляске.

Пляска теней в лучшем номере роскошной гостиницы в Дублине.

Ее отрывистое: «На колени».

Ощущение изгиба его плеча под ступней, и собственный предательский короткий стон, сорвавшийся, когда он ласкал губами пальцы ее ног, — и правда так старательно, будто от этого зависела его Вечность.

Она брала все, что хотела и смаковала на кончике языка привкус его крови из прокушенной вены на внутренней стороне бедра, и не было этому ни конца, ни края…

Точно так же, как конца и края не было безумию сейчас.

Мир отдалился, и хотя Эрика клялась себе, что будет контролировать каждый взмах его ресниц, все почти полетело к черту.

Зейн, — так привычно, — придержал ее за бедро, помогая найти баланс.

Они никогда, даже в самом начале, не обсуждали напрямую вслух, но он знал совершенно точно, — благодаря опыту и чутью, — что был единственным мужчиной, способным заставить ее хотеть так отчаянно. Единственным, на кого она могла бы вот так наброситься сама.

Знал и даже не пробовал интересоваться, кто и как у нее был после.

Лежавшие на его бедре пальцы сжались слишком сильно, до боли.

Эрика снова моргнула, отгоняя это наваждение. Или безуспешно пытаясь примириться с реальностью, — стало уже самой не понять.

Подавшись вперед, она почти прижалась к нему грудью, уперлась ладонью в матрас, перенося вес, и начала двигаться.

Медленно. Плавно.

Так, чтобы прочувствовать каждое его движение в себе.

Чтобы наблюдать близко-близко за тем, как дрогнул его взгляд.

Она никогда не спрашивала, сколько женщин у него было за полтысячи лет, да и считал ли он вообще.

Не интересовалась, сколькие из них по-настоящему имели для него значение, и кем они были.

Достаточно было того, что в их общей постели он позволял забываться ей и забывался сам, не смущаясь быть растерянным, нелепым, даже смешным.

Ощущения, — такие знакомые, такие забытые, — нарастали, накрывая волной.

Задавленное и строго дозированное пламя прокатилось по всем нервам и мышцам, и поймав момент, Зейн все так же, не отводя взгляда, осторожно вскинул бедра, двинулся ей навстречу.

Не вспомнив ни в одном из известных ей языков достойного ситуации ругательства, Эрика резко откинулась подался назад.

Сорвавшийся все-таки стон потонул в ответном почти что рыке, и Зейн сжал ее бедро крепче.

Она помнила, как сильно ему нравилось так, — быстро, резко, ритмично, за всеми гранями вымышленных приличий. Чтобы не просто двигалась на нем, а сама насаживалась на него часто и требовательно. До потери ориентации в пространстве, до хрипа…

Стоило только выпрямиться, сменить позу, — в такой сделать то, что он хотел было практически нереально, — и все это вдруг оказалось выше любых человеческих и не только сил.

Не отводя взгляда, она погладила напряженный живот ладонью, — сильно, настойчиво, собственнически, — и Зейн отозвался на это прикосновение, короткой дрожью.

Он тоже помнил.

Тоже до тумана в голове хотел.

Хотел бы сжать ее крепче, придержать, задать ритм самостоятельно, заставляя умирать от самой мысли о