Изгой - Герман Иванович Романов

– Не балуй, – над ухом раздался предупреждающий рык самого зверовидного ката. Руки неожиданно вывернули за спину – оба палача запыхтели, крепко связывая запястья. Сила у них была такова, что дёргаться бесполезно, особенно когда они отступили.

– Фома, начинай, – сидящий на лавке дьяк зевнул, деловито отдав распоряжение и равнодушно смотря на Юрия рыбьим взглядом.

И вот тут Галицкий внезапно понял, что никакого предварительного допроса не будет, он просто начнётся с самой пытки, причём немедленно:

– Вы что творите…

Слова не вышли из глотки, от нахлынувшей в плечи боли Юрий протяжно застонал, ощутив, что его ноги оторвались от пола, и он завис на вывернутых за спину руках, которые могли вырваться из плеч – таково было страшное напряжение в мышцах.

Один из палачей стащил с его ног сапоги, потом послышался треск материи – с него буквально разодрали кафтан с исподним бельём, бросив вонючие грязные тряпки на пол. Кат тут же ногой, как заправский футболист, отправил их в дальний угол. Штаны с Галицкого снимать не стали, и это немного обрадовало его в столь безнадёжном положении – значит, «холостить» его не станут, и то хорошо.

– Допрежь не сечён кнутом, на нём токмо следы плетей татарских, – скучным голосом произнёс Фома, ощупывая крепкими пальцами тело, словно массажист, и явно его изучая, тут же докладывая свои соображения.

– Кожа белая, пальцы без мозолей, но воинские, сильные. Потёртостей нет, ни на ногах, ни на лядвах – на конях мало ездит, да и обувь добрую носит всегда. Приступать?!

«На хрена ходить пешком и в седло взбираться – у меня две машины было – сел на сиденье и поехал. А чего это дьяк кивает?!»

– А-а!

Вопль вылетел из Юрия – от внезапного толчка в спину натруженные руки вырвались из плеч с чудовищной болью, пол неожиданно приблизился, в глазах потемнело…

Часть третья. Воевода

Глава 1

– Облей! – Лицо охладило водой, которую ему щедро плеснули прямо в лицо из ковша.

Машинально сглотнув живительную влагу, попавшую на пересохшие губы, Юрий медленно пришёл в сознание, темнота перед глазами потихоньку расступилась. Резкая боль нахлынула на плечи, вывернутые из них руки были над его головой, а не за спиной. Крепко связали их верёвкой и подвесили на дыбу. Мерзко и больно ощущать себя притянутым к потолку, когда кончики пальцев ног ощущают холодный камень внизу, почти касаясь пола. И боль терзала – страшная тягучая боль в плечах.

– И кто ты таков, вор, ответствуй про себя?!

Голос был чужой, незнакомый – властный, уверенный в себе, хамоватый – таким всегда говорят те, кто других людей считает за полное дерьмо, недостойное дымиться даже на отдалении. Встречался он с такими в жизни, что в Украине, что в России – мнили себя вершителями судеб, небожителями, что подобно звёздам на небесном своде засиявшими.

«Завиноватить хочет сразу, падла, криминальные замашки. Начнёшь отвечать на вопрос – проиграешь все позиции, встанешь в позу и ягодицы раздвинешь. Знакомо!»

Влага на глазах начала потихоньку расступаться, появился свет, и теперь он смог отчётливо рассмотреть задавшего ему вопрос. Бородатый мужчина почтенных лет, глаза пронзительные, сразу видно, что боярин, для которого любой казак, даже сотник, червь, а уж простой мужик и не человек вовсе, а так, тля навозная.

– А с чего ты взял, что я вор?! Сразу же ворами честных людей обычно те считают, что сами к воровству ой как склонны! – слова сами сорвались с губ – нахлынула спокойная ярость, теперь Юрий хорошо знал, кому он обязан за свои мучения.

Подстриженная чуток борода, не лохматая, как обычно он видел у московитов, когда ехал по дороге, и уже был на столичных улочках. Очень богатая и нарядная одежда, поперёк груди на кунтуше нашиты витые золотом шнуры, откидные рукава тоже блестят шитьём дорогим, красивым. Сразу видно, что богатый и властный олигарх, привык всех в позу ставить, а тут сам нарвался на хулительные слова. Аж лицо побагровело от злости, и кулаки сжались.

«Не любишь, болезный, когда в обратку прилетает?! Так учти урок на будущее – за нами не заржавеет!»

– Жги, Фома! Выбей из вора строптивость!

За спиной раздался щелчок, послышался свист и одновременно всю спину обожгло жгучей болью, обвило её и растерзало, как показалось, все внутренности. Юрий дико заорал, выпучивая глаза от напряжения, по ноге побежала горячая струя.

– А-айя!!!

И спину тут же обожгло второй раз, качнув вперед – теперь надрывно отозвались вывернутые руки, и Галицкий завыл, и тут третий удар буквально сотряс и так заполненное жуткой болью тело.

– Ух-ёёё!

Терпеть не было мочи, Юрий чуть не потерял сознание от боли, кишечник самопроизвольно опорожнился.

– Хватит! Так ответствуй, вор и злодей, за дела свои! Обзовись именем своим настоящим!

«Из приказа Малороссийского донос! А это глава приказа – боярин Артамон Матвеев, любимчик покойного царя, о котором мне атаман Иван Сирко рассказывал! Такой олигарх меня спокойно прикажет запытать до смерти. Попал я как кур в ощип!» – мысли пробежали в голове, но на место отступившей боли пришёл не страх, а решительность. Нужно было бороться дальше, как в последнем бою. Снова нахлынула мутной волной ненависть, но на этот раз не звериная, а холодная и расчётливая.

«У тебя язык есть, а тут самая натуральная „стрелка”, перед тобой „пахан”. И разговор нужно вести по „понятиям” – иначе „братва” просто не понимает. Покажешь слабину или страх, и будет кончено! Ведь меня на боль берут, запугивают и хотят сломать, чтобы пощады у них попросил. А раз так, то виновным себя признаю и „разведут” меня, причиняя с каждым разом большую боль, и пощады не будет – слабых затаптывают сразу.

А потому надо ему рыло умыть! И свидетелей, больше свидетелей в разговор завлечь! С толпою он ни хрена сделать не сможет, ему самому руки вывернут и башку набок свернут!

Ведь он бывший любимчик, а не настоящий. У нового царя свои могут быть фавориты, и под Матвеева яму уже сейчас копают! Врагов ведь он нажил немало!

Не могут не выкопать и завалить – что-то я не слышал, чтоб новые владыки слуг старых не меняли, и пинка им не отвешивали! Есть те, кто царю и поможет этого олигарха в яму свалить!» – мысли зрели быстро, прерываемые приступами острой боли в плечах и на истерзанной кнутом спине. Но говорить