Как я съел ваши фаерболы 5 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

диванами и семейными ужинами. Если я пойду за тобой, через год от меня останется красивая шкурка и девять декоративных хвостов. Я потеряю себя. А я себя слишком дорого купила, чтобы терять.

В комнате повисла тишина. Только хвосты шевелились, мерцая, и где-то в глубине дома Мелкая громко ругалась с Игорьком по поводу упаковки корней для переезда.

Софья сжала кулаки. Костяшки побелели.

— Обещай мне, — голос у неё дрогнул, и рычание в нём смешалось со сдержанным рыданием. — Поклянись своей Бездной. Что Диана воспитает его как своего. Что он не узнает, каково это, когда тебя жалеют. Что он никогда… никогда не будет слабым. Он должен вырасти Волком. Или Лисом. Кем угодно, но с зубами, Яр. Там ему место. А не в городе, куда рано или поздно снова полезет какая-нибудь дрянь из-за грани.

Я смотрел на неё и видел не глупую девочку, начитавшуюся романов про нежного орка.

Передо мной сидел дикий зверь, который только что вырвал собственное сердце и положил его на алтарь свободы. Добровольно. Самая дорогая валюта из всех, что я знаю, и разменивают её только настоящие хищники.

— Клянусь Бездной, — сказал я. Слова легли в воздух тяжело, по-настоящему, и где-то очень далеко, в чёрной глубине, что-то древнее приняло клятву и поставило печать. — Мы воспитаем его как Принца Бездны. С зубами, когтями и отвратительным характером. Мелкая уже вяжет ему пинетки из лиан. С шипами.

— С шипами? — Софья хмыкнула сквозь слёзы. — Хорошо. Пусть привыкает.

Я поднялся с дивана. На душе скребли кошки, все девять штук, по одной на каждый её хвост.

Она встала следом. Утёрла слезу тыльной стороной ладони, быстро, почти незаметно, и вскинула подбородок с той лисьей гордостью, которую не подделаешь.

— Смотри там, — она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривая, но честная. — Чтоб он не сожрал чего-нибудь не то. Наследственность у него, сам понимаешь… с обеих сторон сомнительная.

— С обеих сторон отличная, — поправил я. — Просто с повышенным аппетитом.

Мы обнялись. Коротко, крепко, держа дистанцию там, где её положено держать. Не как мужчина и женщина, чтобы не терзать себя, но как два хищника, которые делят территорию по-честному и расходятся без крови.

Её хвосты на мгновение коснулись моей спины. Все девять. Попрощались.

По её щеке скатилась ещё одна слеза. Софья смахнула её раньше, чем та добралась до подбородка, и отвернулась к окну.

Я вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

В коридоре я остановился и прислушался. За дверью было тихо. Ни рыданий, ни всхлипов. Долетало только едва слышное мерцание хвостов, если мерцание вообще можно услышать.

Северогорск оставался в надёжных лапах. У города теперь была своя хозяйка. Девятихвостая, злопамятная, с собственным спа-салоном и жабами на зарплате.

Соболеву бы понравилось, как всё обернулось. Хотя нет. Соболеву бы категорически не понравилось. Но его никто не спрашивает, пусть колесо крутит и электричество вырабатывает.

Глава 14

Операция «Горшок»

Операция «Горшок» вышла на финальную стадию ровно в тот момент, когда я вынес во двор вторую чашку чая.

Первую я выпил под аккомпанемент сварки и Лизиного мата. Вторую планировал употребить под что-то более зрелищное.

Предчувствие не обмануло.

Двор Логова напоминал место падения метеорита, который перед падением ещё и окопался. Кучи земли высотой с гараж, вывороченные гранитные плиты, раскопанный цокольный этаж, зияющий, как вскрытая консервная банка. Пахло свежей землёй, и лёгкой паникой.

Посреди этого великолепия высился титановый горшок размером с хороший мусоровоз. Лиза сварила его за ночь, и, судя по швам, вложила в изделие всю душу и половину лексикона своего деда-майора.

А рядом с горшком, по колено в раскопе, стоял Батя.

Рукава белоснежной рубашки закатаны по локоть. Кроваво-красный галстук заткнут за пазуху, чтоб не мешал. Лавовые глаза критически ощупывают исполинский ствол Игорька, как дачник ощупывает взглядом яблоню, которую сосед посадил слишком близко к забору.

— Его корни под всем Северогорском! — истерил откуда-то снизу Демид.

Наш маг Земли стоял на четвереньках, вжав ладони в грунт, бледный, как свежая штукатурка. Через его руки сейчас проходила вся статика особняка, и по лицу было видно, что статика проходит с боями.

— Центральный корень обмотал теплотрассу под мэрией! — продолжал он голосом человека, зачитывающего собственный приговор. — Тройным узлом! Если дёрнуть, полгорода уйдёт под землю, мэрия провалится в котельную, а наш особняк сложится, как карточный домик! Я держу фундамент на честном слове, и слово уже заканчивается!

Батя выслушал этот доклад и философски цыкнул.

— Запустили вы рассаду, молодёжь, — вынес он вердикт. — Кто ж баобабы Бездны в открытый грунт сажает? Без ограничительной сетки, без дренажа. Он же у вас тут бесконтрольно корневую гнал.

— Он не бесконтрольно! — возмутилась Диана. — Он под моим чутким руководством!

— Оно и видно. Мэрию под чьим руководством обматывал?

— Мы метро строили, так было надо!

Мелкая надулась. Выглядело это особенно внушительно с учётом её живота, который мягко светился сквозь флисовую пижаму с единорогом. Беременность не помешала ей примчаться на раскопки и взять на себя самую ответственную роль: путаться у всех под ногами.

Батя тем временем щёлкнул пальцами.

Пространство рядом с ним послушно треснуло. Из разлома, из клубящейся первородной Тьмы, из сияния умирающих галактик, торжественно выплыл…

Совок.

Садовый. С деревянной ручкой.

Правда, лезвие у него было соткано из тёмной материи, а вдоль кромки медленно гасли крошечные звёзды, но по форме и сути это был совок. Такими бабушки тюльпаны пересаживают.

Демид посмотрел на инструмент, потом на баобаб размером с девятиэтажку, потом снова на инструмент. Губы у него беззвучно зашевелились. Кажется, он молился. Всем богам сразу.

Включая того, что стоял перед ним с совком.

— Папа! — Диана уже порхала вокруг раскопа, придерживая живот. — Только осторожно! У Игорюши там капилляры нежные! Левее бери, левее, там у него чувствительная зона! И не тяни за главный корень, он этого не любит, потом неделю листья выпадать будут!

— Доча, — Батя отмахнулся от неё совком, — не учи отца копать. Я в соседнем измерении Мировое Древо пересаживал. Целиком, с кроной и пантеоном. И ничего, прижилось. Только пара эльфов с веток осыпалась, так они сами виноваты, предупреждал же держаться.

— Игорёк не эльф какой-нибудь! Он ранимый!

— Все они ранимые, пока совок не увидят.

С этими словами Батя вонзил инструмент в землю.

Двор загудел. Не земля, а само пространство, низко и утробно, как гигантский колокол, обёрнутый в вату. Чай в моей чашке пошёл кругами, и я на всякий случай отпил, чтоб не расплескался.

Батя ухватился за основание ствола и потянул.

Особняк отреагировал