Как я съел ваши фаерболы 5 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Лера, мы едем к моему отцу, а не в экспедицию.

— Твой отец — самый необычный метаболизм из всех возможных. Колба номер один — для него.

Я взял колбы. С Валерией проще согласиться, чем объяснять, почему нельзя брать пробы у первородной сущности Хаоса.

И тут из дома бесшумно вышла Иллириэль.

В идеальной форме горничной, с подносом, на котором стояли термосы. Пепельные волосы уложены волосок к волоску, льдистые глаза невозмутимы.

Вот тут стоит пояснить. Сердце я ей вернул пару дней назад. Вытащил из Желудка, вставил на место, сказал «свободна» и открыл дверь. Иллириэль постояла на пороге минут пять, глядя на улицу.

Потом развернулась, надела фартук и заявила, что в этом доме серебро без неё зарастёт позором за месяц, и что род Аэлирр не бросает работу на середине.

С тех пор она служила уже добровольно и от этого стала ещё страшнее.

— Термосы с чаем, — доложила она ледяным тоном. — Восемь штук. Бутерброды в верхнем чемодане, отдельно от взрывоопасных артефактов, в отличие от того, как упаковал господин Борис. Я переложила.

— Лири, — я задумчиво посмотрел на нее, пытаясь осознать, что вообще происходит в этой остроухой голове. — Последний шанс. Бездна большая, эльфов там уважают.

— Благодарю, господин, — она чуть склонила голову. — Но кто-то должен следить, чтобы новые хозяева территории не превратили дом в казарму, — короткий ледяной взгляд в сторону Корнея и Охотников. — Обои с траншеями не сочетаются.

— Сочетаются, если траншеи аккуратные, — возразил дед.

— Вот об этом я и говорю.

Батя наблюдал за всей этой ярмаркой с крыльца, застёгивая плащ. Наконец он вздохнул так, что с ближайшей берёзы осыпались остатки листьев.

— Пора, баламуты. Прощание затянулось, а у вечности, между прочим, тоже рабочий день.

Он щёлкнул пальцами.

Мир взорвался светом.

Земля под ногами качнулась, крякнула и взмыла вверх вместе с нами, чемоданами, горшком и куском газона размером с теннисный корт. Секунда слепоты, рывок, от которого желудок (обычный, не Чёрный) попытался эмигрировать.

А потом я открыл глаза.

Мы летели через космос на лужайке.

Вокруг зелёного лоскута мерцал защитный пузырь, а за ним разворачивалось такое, от чего у меня, сына Безумного Бога, повидавшего Бездну изнутри, отвисла челюсть.

Мимо неслись галактики. Целиком, спиралями, как огненные вертушки. Туманности вспухали и опадали, миры проплывали гроздьями, некоторые завязанные в узлы, некоторые вывернутые наизнанку. Свет здесь тёк, как вода, и звенел, как стекло. Мы обогнали законы физики настолько, что сам свет обиженно оставался где-то за кормой.

— Ва-а-ау, — выдохнула Мелкая, прилипнув к границе пузыря. Хвост её распушился до состояния одуванчика. — Яр! Смотри! Вон та галактика похожа на плюшку!

— Это скопление квазаров.

— Плюшка. С маком.

Анжелика и Водяная стояли, вцепившись друг в друга, и смотрели на всё это великолепие круглыми глазами. Платья-симбиоты на обеих распустились всеми лепестками от восторга.

Батя тем временем занялся хозяйством. Ленивым взмахом руки он воздвиг посреди лужайки беседку. Плетёная мебель, резные перила, самовар, уже пыхтящий, и связка сушек на столе.

— Устанете глазеть на вечность, заходите чай пить, — буркнул он, усаживаясь в кресло. — Путь неблизкий. Даже для меня. Вечность, она только на открытках красивая, а так, через час насмотритесь и заскучаете.

Он ошибся. Заскучать мы не успели.

Через полчаса полёта пространство впереди потемнело.

Не так, как темнеет космос. Космос и без того чёрный. Потемнела сама ткань мироздания, будто кто-то выкрутил из вечности лампочку. Ткань натянулась, зазвенела барабанной кожей…

И лопнула.

Над нашей лужайкой сомкнулась паутина. Гигантская, геометрически безупречная сеть из ослепительно-белых нитей, сплетённых из гравитации и тёмной материи. Каждая нить была толщиной с орбиту планеты. Ловушка захлопывалась вокруг нас со всех сторон, отрезая курс, тыл и сами понятия «вперёд» и «назад».

Батя отставил чашку.

На секунду он замер, и глаза его вспыхнули чистой лавой, ровной и страшной.

— А вот и сюрприз, — сказал он почти буднично. — Говорил же: старая сучка просто так не отступится. Дети, сидите в беседке. Отец на работу.

В следующее мгновение на месте отца взревел огненный вихрь.

Ревущий, ослепительный, высотой до края пузыря. Волна жара хлестнула по лужайке, беседка занялась по углам, и я едва успел распахнуть Чёрный Желудок и втянуть пламя в себя раньше, чем самовар превратился в лужицу. Огонь Бати на вкус был как расплавленное солнце с перцем Каролинский Жнец. Сытно. Больше одного глотка не осилю.

Вихрь со свистом ушёл вертикально вверх, пробил белую паутину насквозь, как кулак мокрую газету, и исчез за гранью видимости.

А потом мультивселенная вскипела.

Описать это сложно. Где-то там, за пределами зрения, сошлись космические силы, и от их ударов гасли звёзды. Целыми созвездиями, как лампочки в подъезде. Потом загорались новые. Пространство крошилось в труху, измерения сминались, как фольга от шоколадки, ударные волны прокатывались по вечности, и наша лужайка подпрыгивала на них, как лодка в шторм.

— Папа дерётся, — констатировала Мелкая с гордостью. — Слышишь? Это его коронный.

Что-то беззвучно взорвалось на полнеба.

— А это чужой коронный, — уже тише добавила она.

На пузырь начал сыпаться мусор. Обломки чужих реальностей: куски горных хребтов, застывшие волны чьих-то океанов, один раз пролетела целая колокольня, отчаянно звоня всеми колоколами. Что просачивалось сквозь пузырь, мы с Мелкой жрали на лету, не сговариваясь. Не пропадать же добру, да и калории лишними не будут.

Но одну вещь я понимал предельно ясно.

Если пузырь лопнет, я выживу. Мелкая выживет. А вот две беременные женщины в открытом межмировом шторме не протянут и секунды. И Пушок в клетке тоже.

Решение созрело мгновенно.

— Анжелика. Диана, — я повернулся к жёнам. — Без паники и без споров. Я вас съем.

— Что⁈ — хором.

— В Желудок. В консервацию. Там тепло, тихо, время течёт как мёд, и туда не пробьётся даже то, что сейчас гасит звёзды. Это самое защищённое место во всех мирах после объятий моего отца, а отец занят.

Анжелика открыла рот для царственного возражения. Посмотрела на небо, где очередная ударная волна завязала узлом пролетающую туманность. Закрыла рот.

— Если внутри будет пахнуть чужими заклинаниями, которые ты жрал, — сказала она, скрестив руки под грудью, — я устрою тебе изжогу изнутри.

— Принято.

— Меня тоже не забудьте, — тихо, но твёрдо добавила Водяная, беря Анжелику за руку. — Вместе теплее.

Я выдохнул, раскрыл Желудок и мягко, как задувают свечи, обратил обеих в сияющие сгустки тёплого тумана. Втянул. Внутри, в самой глубокой и тихой камере, два огонька устроились рядышком и мирно засветились.

Три сердцебиения. Пять, если считать наследников.

Порядок.

— Мелкая, — я повернулся к сестре. — Твоя очередь. Полезай.

Реакция последовала