Как я съел ваши фаерболы 5 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Несущий корень!!! — заорал Демид дурниной, зарываясь пальцами в грунт. — Это был несущий корень!!! Он держал юго-западный угол!!! У нас нет юго-западного угла!!!

— А что у нас есть? — деловито уточнил я.

— Вера в лучшее!!!

Сверху, из раскопанного цоколя, с матом взмыла Лиза.

Наша Жестянка летела верхом на куске арматуры, как ведьма на технологичной метле. Комбинезон в копоти, под кожей от ключиц до запястий разгорелись серебряные жилы звёздного железа. Она вскинула руки, и весь металлолом двора послушно снялся с мест.

Балки, швеллеры, остатки ворот и, кажется, чей-то велосипед слились в воздухе в единый поток, скрутились жгутом и за три секунды сплавились в стальную колонну толщиной с вековой дуб. Колонна с грохотом встала под накренившийся бок баобаба.

— Держу! — рявкнула Лиза, зависнув под самым стволом. — Демид, вяжи гранит! Быстро, пока эта дура не поехала!

— Сама ты дура! — обиделась Диана.

— Я про плиту!

— А. Тогда ладно.

Демид, всхлипнув, погнал под фундамент гранитные волны. Особняк перестал стонать и застыл в накренившемся положении, обиженно поскрипывая.

Батя всё это время невозмутимо тянул. Упёршись ногой в край кратера, как упрямый рыбак леску с сомом весом в тонну.

— А ну, пошёл… — приговаривал он. — Пошёл, кому говорю. Ишь, вцепился.

Под землёй нарастал гул. Глубокий, идущий откуда-то из-под всего города разом.

Я прикрыл глаза и навострил уши, вбирая даже малейшие вибрации. И вот тут стало по-настоящему интересно.

Где-то на другом конце Северогорска, под спальным районом, из-под земли плавно выскользнул корень размером с товарный поезд. Асфальт даже не дрогнул. Корень прошёл сквозь канализацию, фундаменты и чью-то подземную парковку так, будто их не существовало. Призраком. Тенью.

Батя вытягивал нити Игорька из-под города, попросту разрешив им не взаимодействовать с материей. Божественный чит в чистом виде. Физика посмотрела на это, махнула рукой и ушла курить.

Под мэрией с лёгким чпоканьем развязался тройной баобабий узел на теплотрассе. Мэр, наверное, даже не узнает, как близко его кабинет был к превращению в джакузи.

— Красиво идёт, — оценил я.

— Школа, — скромно отозвался Батя.

И вот тут Игорёк наконец сообразил, что происходит.

До этого момента баобаб, видимо, считал происходящее странным массажем. Но когда последние его корни покинули родной грунт, а над ним навис титановый горшок, до древесных мозгов дошло: его выселяют.

Баобаб запаниковал.

Оставшиеся корни он растопырил звездой и намертво вцепился в края кратера. Ствол пошёл возмущённой волной. Ветки замолотили по титановому горшку, отпихивая его прочь, а крона распушилась вдвое, чтобы уж точно никуда не влезть.

Классика жанра. Кот перед переноской. Только кот весом в пару тысяч тонн.

— И-и-игорюша! — Диана кинулась к питомцу, воздев руки. — Ну хороший мой, ну маленький! Ну чего ты упираешься! Там, в новом мире, знаешь как здорово? Там демоны вку-у-усные, жирненькие! Папа тебе целую поляну выделит! Ну полезай в горшочек, солнышко!

Игорёк проскрипел что-то возмущённое и скрестил две толстые ветви на стволе. Поза читалась однозначно: «Не полезу, и точка».

— Он говорит, что здесь его корни, — перевела Диана.

— Его корни уже вон, в кучку смотаны, — заметил я, кивая на исполинский моток у края кратера. — Аргумент устарел.

Баобаб скрипнул громче и демонстративно отвернулся кроной.

Батя посмотрел на часы. Потом на баобаб. Терпение первородной сущности Бездны, пережившей рождение и смерть галактик, подошло к концу.

— Так, — сказал он тем самым тоном. Я этот тон знал. После него в нашем детстве обычно наступала уборка в комнате со скоростью света. — Полено кровососущее, слушай сюда. Или ты сейчас добровольно лезешь в тару, или я из тебя табуреток настругаю. В новую гостиную. Комплект на двенадцать персон и журнальный столик.

Аура Бати на мгновение приоткрылась.

Совсем чуть-чуть, на щёлочку. Но во дворе резко потемнело, у Демида остановились часы, а где-то в городе, судя по звуку, сработали все автомобильные сигнализации разом.

Игорёк ощутил дыхание космоса всей своей баобабьей тушей.

И он жалобно сдулся. Крона поникла, растопыренные корни поджались, как лапки. С обиженным скрипом, в котором отчётливо слышалось «я это запомню», Игорёк подтянулся и плюхнулся в титановый горшок.

А потом произошло то, от чего Демид тихо икнул.

Гора биомассы, дерево размером с квартал, весь этот необъятный организм начал втягиваться в тару. Складываться, уплотняться, уходить в горшок без остатка, как джинн в лампу. Через минуту над титановым краем торчала аккуратная крона высотой с обычную яблоню.

— Пространственный корневой карман, — пояснил Батя, отряхивая руки. — Они все так умеют, просто ленятся. Мотивация нужна.

— Табуретки, — понимающе кивнул я.

— Лучший мотиватор в обозримой вселенной.

Лиза уже была тут как тут. Спикировав на арматуре, она в четыре росчерка приварила поверх горшка фиксирующие скобы. Звёздное железо под её кожей полыхнуло и угасло.

— Всё, — выдохнула она, сдувая со лба прилипшую прядь. — Упакован. Если эта деревяшка попробует вылезти, скобы держат до пятидесяти тонн на разрыв.

Из горшка донёсся оскорблённый скрип.

— До шестидесяти, — поправилась Лиза, глядя баобабу прямо в крону. — И ёршики для труб я из тебя всё ещё могу сделать. Инструмент не остыл.

Крона притихла.

Батя окинул поле битвы довольным взглядом мастера, закончившего смену.

— Вот, — подытожил он, забрасывая космический совок обратно в разлом Бездны. — Легкотня. Полчаса работы. А вы паниковали, совещания устраивали, чертежи рисовали. Копать надо уметь, молодёжь, а не по бумажкам чиркать.

Я молча отхлебнул чай и так же молча указал чашкой на особняк.

Родовое гнездо Волковых стояло. В целом. Но с креном ровно градусов в пять, гордо и непоправимо, как Пизанская башня, у которой тоже когда-то были грамотные строители и уверенный в себе прораб.

Батя проследил за моей чашкой. Помолчал.

— Это он всегда так стоял, — сказал он наконец.

— Нет, — сказал я.

— Значит, усадка. Естественный процесс.

— За полчаса?

— Ускоренная усадка.

Демид на эти слова отреагировал единственно возможным образом. Он лёг на разрытую траву лицом вниз, обнял землю обеими руками и тихо заплакал. Не от боли. От архитектурного горя. Ведь он лично выводил этот фундамент, армировал, шептал ему на ночь ласковые слова.

— Демид, — окликнул я. — Живой?

— Юго-западный угол… — глухо донеслось из травы. — У него был идеальный угол… девяносто градусов… я его любил…

— Купим тебе новый угол. Два. Или по почте пришлём из Бездны, в другом измерении углы всё равно лучше, отец подтвердит.

— У меня там девяносто шесть градусов на любой вкус, — щедро подтвердил Батя. — Каждый угол, в каждом треугольнике.

Демид зарыдал ещё горше.

А Диана уже хлопотала у горшка. Откуда-то она добыла детскую