Без страха и упрёка 3 - Андрей Борисович Земляной

К вечеру четвёртого июля эта машина была практически готова к взлому советской обороны, и именно поэтому момент оказался настолько удобным для советского командования: то, что через несколько часов должно было разбредаться по дорогам, расходиться по исходным рубежам и постепенно растворяться на огромном пространстве будущего боя, пока ещё находилось в заранее разведанных районах, где перед самым наступлением приходилось держать рядом экипажи, машины, штабные узлы, сапёров, артиллерию, заправщики и всё остальное хозяйство, без которого никакой танковый прорыв вообще не мог начаться.

В штабе Центрального фронта вторую ночь почти никто не спал, хотя работа шла без суеты, поскольку решение было принято давно и оставалось лишь дожать его до правильного исполнения. Рокоссовский стоял возле карты и слушал начальника разведки, который сообщал об усилившемся движении транспорта, выходе артиллерии на позиции, подтягивании танковых частей и показаниях нескольких пленных, подтвердивших назначенное на утро наступление, причём сведения из разных источников уже настолько хорошо совпадали, что дальнейшее ожидание начинало давать немцам больше преимуществ, чем советской стороне.

Когда доклад закончился, Рокоссовский подошёл к столу Казакова, где поверх карты лежала калька с расположением вражеских батарей, и некоторое время молча рассматривал отмеченные районы, прежде чем произнести с той спокойной уверенностью, которая означала, что вопрос фактически закрыт:

— Похоже, всё-таки дождались, Василий Иванович, и если немцы за ночь внезапно не решат отменить собственное наступление, лучшего момента у нас уже не будет. Через несколько часов они сами начнут растаскивать всё, что сейчас так удобно собрали возле переднего края.

Казаков снял очки и принялся протирать их, не пытаясь скрыть, что решение ему понятно, но расход специального боезапаса всё равно не нравится.

— Константин Константинович, я и не предлагаю хранить «Штормы» до конца войны и потом возвращать их на склады в заводской упаковке, однако если сегодня израсходовать почти всё, что фронт получал последние недели, второго такого удара мы быстро не повторим. А утром немцы всё равно полезут тем, что останется, и вот тогда разговаривать с ними придётся уже обычными снарядами.

Рокоссовский именно поэтому и ценил Казакова, что тот никогда не путал количество произведённого шума с результатом, однако сейчас экономия выглядела значительно опаснее большого расхода.

— Завтра танки, тягачи, сапёры и бензовозы разбредутся по дорогам, а сейчас немец сам поставил их там, где разведка два месяца считала машины и штабы, поэтому обычную артиллерию можно попридержать, а специальным боезапасом бейте именно по тем целям, для которых его сюда привезли. Если после этого снабжение решит, что мы слишком быстро израсходовали полученные бомбы, объясняться с ним будем вместе, зато объяснять, почему пожалели их для немецкой армии перед самым наступлением, мне хотелось бы значительно меньше.

Казаков усмехнулся, снова надел очки и придвинул карту ближе, заметив, что артиллерию всё равно не позволит превратить в зрителя большого авиационного представления, поскольку после рассвета ей ещё предстоит выполнять обычную работу. Уже возле двери он обернулся и признался, что остаётся только одна шальная мысль: если разведка ошиблась на несколько часов, немцы потом будут очень долго рассказывать про устроенный русскими праздничный салют перед их наступлением.

— Пусть сначала переживут этот салют, чтобы потом нашлось кому рассказывать, а уж за немецкие мемуары мы с вами отвечать точно не будем, — ответил Рокоссовский, снова наклоняясь над картой.

Первые орудия заговорили ещё в полной темноте, и несколько минут немецкие передовые части воспринимали происходящее как обычную артподготовку, которую следовало переждать, сохранив управление и не позволив русским сорвать заранее установленный график. Затем на нескольких участках сразу заработали батареи реактивных миномётов и ночь над Курской дугой вспыхнула длинными полосами стартующих снарядов, а вслед за ними начали рваться «Штормы», после которых организованные районы сосредоточения очень быстро превращались в места, где уцелевшие уже не ждали приказа на наступление, а лежали вповалку в готовности к погребению.

Особенно тяжело приходилось танковым частям, которые перед наступлением неизбежно собирали машины и людей плотнее, чем делали это в обычных условиях, поскольку танки уже были заправлены или ожидали последней дозаправки, экипажи отдыхали возле своих машин, спали на земле, под брезентом и в палатках, а механики, связисты и ремонтники заканчивали последние работы перед подъёмом. Сами броневые корпуса во многих местах выдерживали удар значительно лучше находившихся рядом людей и автомобилей, поэтому после налёта среди разорванных палаток, перевёрнутых грузовиков и горящих бензовозов продолжали стоять десятки машин с целыми башнями, гусеницами и даже заводящимися двигателями, однако эта внешняя сохранность очень быстро переставала что-либо значить.

Танкисты, техники, оружейники и обеспеченцы попавшие под удар были мертвы и выживали только те, что оказался далеко от центра поражения. Кроме того, на бронетехнике, попавшей в зону удара, оптика превращалась в стеклянную крошку, оставляя формально целый танк, но без прицелов и приборов наблюдения. Когда к этому добавлялись сгоревшие заправщики, разбитые ремонтные машины, погибшие связисты и выбитые в ноль сапёрные подразделения, которым через несколько часов предстояло открывать проходы в советских минных полях, первые попытки определить потери начинали давать совершенно бессмысленные цифры: стоящих на гусеницах танков оставалось много, а машин, способных прямо сейчас выйти в бой, оказывалось на порядок меньше.

Артиллерия сталкивалась с тем же ужасом, потому что целый ствол и неповреждённый лафет ещё не превращали орудие в боевую единицу, если погиб расчёт, в пламени взрыва просто испарился наблюдатель или ударом раскрошило панораму и прицельные приборы. Выжившие по чистой случайности командиры батарей, которые после обычного налёта прежде всего считали пушки, теперь вынуждены были отдельно выяснять, какие орудия вообще способны вести прицельный огонь, и довольно быстро обнаруживали, что на бумаге батарея ещё существует, а выполнить прежнюю задачу уже не может, и вряд ли сможет вообще, без полного переформирования и замены материальной части.

Фронтовая же авиация была просто выбита на девяносто процентов, так как аэродром сильно не замаскируешь, и вся его защита опиралась на рассредоточение людей и техники, что помогало в случае обычной бомбардировки, но для пятитонных бомб объёмного взрыва