Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

Приложив приклад к плечу, он прицелился в сидящую на крыше склада сороку:

— Легкая. Не рванет?

— Может, — честно признался я. — Но не должна. Шагов на сорок бьет уверенно, далее — с Божьей помощью.

Никаких технических чудес — просто довели до максимального качества современные технологии, постаравшись унифицировать калибр. Долго, дорого, но полтысячи пищалей сделать успели, наклепав для них большой запас пуль и заранее отмеренных порций пороха.

— В лесах далее и не надо, — остался доволен Курбский. — Ну-ка заряди, — подал пищаль слуге.

— И мишеней туда вон навешай, — добавил я, указав на складскую стену.

Проверяли — пулей не пробивается.

Князь был не против отложить испытания, поэтому, на ходу вытирая руки о поданную слугой тряпочку, отправился со мной к следующему ряду телег.

— Брони, — коротко прокомментировал я.

— Спытай-ка, — махнул своему дружиннику Курбский.

Пока тот облачался в простенькую легкую кирасу и прикрывающий заднюю часть шеи шлем, Андрей Михайлович придумал идею:

— Давай стрельнем, как облачится, спытаем прочность.

Движения бедолаги-дружинника замедлились, отсрочивая гибель.

— Пуль не держит, — развел я руками. — Молотом водным штамповали. Железо доброе, но тонкое, чтобы легкости не растерять. Стрелы держит с запасом, под них и рассчитано.

Дружинник с облегчением на лице завязал последний ремешок, поприседал и попрыгал:

— Легкая, Андрей Михайлович.

— Ну-ка лук принеси, — велел князь слуге.

Дружинник побледнел, а Курбский рассмеялся:

— Да не боись, мы ж не душегубы.

— Спасибо, Андрей Михайлович, — поклонился дружинник. — Сымать?

— Сымай, — разрешил князь, и мы пошли к последнему, самому важному ряду телег.

— Сгущенка, что мы с тобою нынче едали, — указал на телегу с тремя десятками бочек. — С устатку — милое дело.

— Лакомо, — с улыбкой пригладил бороду князь.

— Сухари, — указал на следующие телеги. — Сладкие.

— В сгущенку макать сгодится, — сразу нашел применение Курбский.

— Далее — пастила, фрукты да ягоды сушеные, и варенье из них же. Банки — хрупкие, ежели побьется чего…

— Сразу на стол, — догадался князь.

— Ну и сахар. Много. И вам сгодится, но главное — другое. Татарва лесная — она кто?

— Псы презренные, — не задумываясь ответил Курбский.

— Степан, покажи, — дал я отмашку слуге.

Он залез в мешок, набрал горсть сахара и присел на корточки, протянув руку дремлющей под телегой мелкой дворняге. Поводив носом, собачка вскочила и принялась жадно слизывать лакомство, а князь загоготал на все Мытищи.

Глава 23

В кабинете моем было тихо, из открытого окна с теплым ветерком доносились запахи успевшего вырасти, зацвести и начать плодоносить сада, а на столе лежала свежая почта, которую я привычно разбирал под кисленький, с ледника принесенный, квасок из запотевшего кувшинчика.

— «Мы привыкли пользоваться письмами как оружием, и наша с тобой переписка для меня ценна тем, что здесь я могу говорить с умнейшим и достойнейшим человеком откровенно», — так начиналось письмо от Императора Священной Римской империи Фердинанда I.

Второе письмо. Первое было полно намеков и прощупываний на тему моего влияния на Ивана Васильевича. Да, прямой конкурент «за Рим», но в дерьмовой геополитической ситуации тактические союзы возможны с кем угодно. С Царем Фердинанд тоже переписывается, и, полагаю, в их письмах много высокоуровневой ругани о том, кто тут «право имеет» с обильным привлечением источников, но мне до этого дела нет. Так Фердинанду в ответ и написал — для меня, мол, огромная честь общаться с таким великим человеком, но переписываться предложил на общие темы, прямо заявив, что на политику Руси я принципиально отказываюсь влиять.

Тонка грань между «полезным Греком» и «Антихристом», и я как могу избегаю «блудняка». В частности, сам попросил Государя читать письма мне от Фердинанда и мои ему ответы.

— «Много лет я старался примирить и сплотить своих вассалов ради одной лишь цели — мира и процветания нового Рима и всей Европы. Ныне эти полные обид и алчности псы взбесились, и мне не оставалось ничего, кроме как прибегнуть к своему праву собрать вассалов и направить их вовне».

Бедолага, конечно. Реально «бедолага» — даже не представляю, чего ему стоило не допустить хаоса на своих землях. Впечатляющая работа.

— «Тысячи падших воинов, сожженные города… Денно и нощно я молю Господа простить мне мои чудовищные грехи. Не гордыня и не алчность движут мной, одно лишь стремление спасти свою державу от огненного ада, но, боюсь, эти грехи непростительны».

Тяжело Фердинанду, и я верю, что он ни капельки не соврал и не преувеличил.

— «Я не ищу оправданий. Я слишком долго ношу корону, чтобы ждать от людей прощения и понимания. Я уповаю лишь на Господа».

Понимаю, сочувствую, но не обольщаюсь — это другой формат той же дипломатической игры, просто с заходом через «личное».

— «Порой у меня возникает чувство, что все вокруг — слепцы, которые не видят дальше своего носа! Сейчас, после страшного нашествия Черной смерти, Европе как никогда нужен мир, но получившие твой огонь безумцы отказываются видеть, что их мелкая родовая обида приведет к большой беде для всех. Если бы они видели то же, что видим мы с тобой, мне не пришлось бы сжигать прекрасный Милан и вступать в битву с любимым мною всей душой доблестным герцогом Альбой».

Большая битва была, и она — последний гвоздь в крышку гроба старого миропорядка. Если между собой грызутся Габсбурги, значит точно настали последние времена. Победил Фердинанд. С трудом, с огромными потерями, но победил — Италия теперь принадлежит его Империи, но война с Испанией на этом только начинается.

— «Сия победа и открывшийся ею путь на Неаполь вызывают в моих людях ликование, а у меня — досаду от понимания того, что вскоре мне придется искать новых врагов. Победы пьянят, но дорого обходятся. Благодарю тебя за ту ясность, с которой ты позволил мне воспользоваться услугами твоего денежного дома в Антверпене, не превращая банальное серебро в направленное против меня оружие. Деньги — честная вещь, они не лгут, не клянутся в верности, но порой все эти презренные вещи делают люди, которым повезло оказаться в нужное время в нужный момент».

Много кто уже успел денежек у меня занять, и мне приятно осознавать, что даже если какой-нибудь хмырь помрет, утратив возможность отдать долг, «маржа» с выживших