Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

и победивших в хаосе покроет убытки с лихвой. И да, ничего такого у Фердинанда не просил, кроме честной монетарной сделки. И этим я выгодно отличаюсь от европейских воротил, которые дают колоссальные суммы в долг только под очень неприятные для монарха обязательства. Нельзя взять в долг у Венеции так, чтобы отдать всего лишь деньги с процентами, и это — один из залогов успеха моей фирмы.

Дальнейшее письмо было посвящено делам семейным — Фердинанда и моим. Имелся даже очень тонкий намек на возможную брачную партию. Габсбурги не любят смешивать кровь (что уже сейчас выходит им боком), но Габсбургов много, и было бы нелишним интегрировать в род немного чистейших Палеологов. Не думаю, что из этого что-то хорошее выйдет, но сам жест оценил, и он мне приятен — не голытьба подзаборная все же, а один из главных людей в мире почву прощупывает!

Мой ответ был полон вполне искреннего сочувствия лежащему на плечах Императора грузу, согласия с тем, что умение видеть глобальные процессы — это и дар, и проклятие, и теплых семейных разговоров. Про долг — коротко, в формате «я счастлив оказать услугу такому хорошему человеку» и без всяких «уверен, ты отдашь». Лишнее это — короли по своим долгам платят всегда.

Закончив, я допил квасок и велел принести свежий кувшинчик. Хорошо идет в такую теплую, уже почти совсем летнюю, погоду. Снаружи раздался знакомый шум, и через пару секунд на подоконнике обнаружился «трофейный» Цареградский кот. Рыжий. Длинные лапы, высокий сухой корпус. На Руси к таким не привыкли, поэтому котят Аврелиана и пятка его кошечек той же породы я дарю своим друзьям и партнерам.

— Кис-кис-кис, — позвал я Аврелиана.

Котик зевнул, демонстрируя чудовищное пренебрежение моим общественным статусом. За это и люблю — кота можно дрессировать, но он никогда не теряет субъектности.

За зевком котик потянулся, «прицелился» и запрыгнул на мой стол, задницей усевшись на запечатанное письмо от Джироламо Приули, венецианского патриция. Не дож, не системный венецианский игрок, но именно поэтому ему и поручили навести со мной связи.

— Прости, но ты мешаешь, — я аккуратно поднял возмущенно мявкнувшего Аврелиана и положил его в специальную, мягкую и уютную лежанку из красного бархата.

Любит он в моем кабинете дрыхнуть, показывая, насколько большая человеческая возня ему безразлична. Котик для виду поозирался, понюхал лежанку, помял ее лапками, и, поняв, что лучшего места не найти, свернулся милым калачиком и закрыл глаза.

Ну а я взялся за письмо.

— «Венеция привыкла говорить через посредников, цифры и договоры, но я считаю важным личное общение. К счастью, я не обременен высокими должностями, поэтому с радостью пользуюсь своим правом написать тебе как умнейшему и достойнейшему человеку из великого рода Палеологов».

Знаем мы венецианское «личное общение» — это «прощупывание» еще хуже Фердинандовского, потому что Императора интересует исполнение возложенных Господом должностных обязанностей, а Венецию — только деньги.

— «Я с большим беспокойством наблюдаю, как меняется мир. Ты принес в него опасный, веками забытый инструмент, и опьяненные гордыней и алчностью глупцы применяют его без всякой меры. Крепости более не даруют своим владельцам уверенности, и многие достопочтенные люди не смогут пережить шагающего по Европе огненного ада».

«Ты не виноват, Гелий». Спасибо, но это я и сам знаю.

— «Стены стали слишком хрупкими для обид, которые носят в себе люди, а право — слишком медленным и хрупким. Оно сильно в спокойные времена, но огонь сжигает и сами законы нашего мира».

Гордятся европейцы своей правовой системой, и гордятся заслуженно. И прав патриций — когда «реалии на земле» начинают меняться с головокружительной скоростью, тяжелая юридическая машина попросту теряет силу.

Еще немного порассуждав о «новых темных временах», Джироламо перешел на общечеловеческие темы — семья, погода, вот это вот все — и вернулся к большим делам:

— «Венеция, хвала Господу, построена не на камне, а на движении. Наши дворцы стоят на воде, наше могущество — в море, и мы, позволю себе заметить, раньше других поняли, что лежащие без дела деньги обречены на утрату. До меня дошли слухи, что в Антверпене ныне действует твой денежный дом, который кредитует всех желающих честным серебром в ответ на честные проценты. В наше время это почти дерзость, и именно поэтому я питаю к тебе огромное уважение. Фамилия „Палеолог“ впервые за многие годы вновь зазвучала по всему свету. Там, где твои предки делали долги, ты сам даешь в долг. Я вижу в этом желание вернуть твоему роду былое величие».

Символично получилось, ага. На род мне, понятное дело, плевать, но раз уж угодил в Палеологи, нужно работать над статусом личного бренда.

— «Позволю себе поделиться одной осторожной мыслью. Ты — умен не по своим юным годам, но мой опыт требует быть высказанным: деньги, которые слишком долго остаются без разговоров с другими деньгами, порой оказываются в крайне неудобном положении. Не из злого умысла — просто потому, что мир вокруг продолжает двигаться. Венеция никогда не стремилась мешать тем, кто идет собственным путем. Мы хотим лишь ясности в понимании возможных пересечений наших путей. Часто достаточно всего лишь вовремя поговорить, чтобы сии пересечения не стали удручающей обе стороны проблемой».

Ожидаемо! Новый игрок замечен, сочтен потенциально большим и важным, значит пора расчехлять старые добрые кнуты и пряники, собирая из них рамку будущего «корпоративного сговора». Я не против и даже «за» — без того или иного разделения сфер влияния и обсуждения иных вопросов мою конторку рано или поздно тупо сожгут, а потом сожгут новые, ежели я попытаюсь снова. Мой банк не в Интернете — он на бренной земле.

Рассуждения о новых темных временах и о месте в них денег стали основой моего ответа. Блок семейный его украсил, а ни к чему не обязывающее «здорово, что ты мне написал, давай переписываться дальше» — сутью. Будем общаться. Полагаю, скоро мне напишут другие финансовые воротили типа рода Медичи. Жду с нетерпением — мне до дрожи интересно «заглянуть в головы» тех, кто рулит миром так, что пафосные мужики с коронами на гордо поднятом челе этого даже не замечают.

* * *

— Может рвануть, — честно признал Сергей Петрович.

— Может, — подтвердил Владимир Андреевич.

— Ежели Бог даст, не рванет, — перекрестился Юсуф ибн Карим.

Сергей у этого проекта куратор, а Владимир с Юсуфом — главные руководители, ибо более подходящих для выстраивания моста между эпохами не нашлось. Они — лучшие