Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

1559-го года, когда София успела родить мне восхитительно глазастенькую дочку, и забеременеть снова. Новый год на Руси по-прежнему не отмечают, но это не мешало мне ликовать, глядя, как Иван Васильевич залезает в мешок руками и завороженно смотрит, как через его пальцы обратно в мешок стекают реки первого на планете свекольного сахара.

Глава 22

Первое мая 1560-го года выдалось прохладным, но солнечным. Служба в нашем белокаменном, здоровенном, стоящем на крутом берегу Яузы храме закончилась, и мы с князем Курбским в числе прочих прихожан вышли на воздух, сразу же при помощи малой дружины отгородившись от остальных. Я-то обычно среди своих людей спокойно хожу, но разговоры наши слушать у них нос не дорос. Андрей Михайлович в Мытищах последний раз с полгода назад был, поэтому поделился наблюдением:

— Все хорошеют и хорошеют Мытищи твои.

— А чего им? — улыбнулся я комплименту.

Красота и впрямь неописуемая: отсюда открывается вид на сияющую на утреннем солнышке Яузу, медленно плывущие по ней купеческие струги и геометрически правильные улочки жилого района на другом берегу. Там уже не бараки, а привычные домики с садами, выстроенные самими работниками на свои деньги. Мы «соцжилье», конечно, выдаем, но во времянке кому жить охота? Как только возможность появилась, индивидуальное жилищное строительство зацвело буйным цветом, и хорошо, что у нас под это дело полно свободного места на другом берегу. А выше по течению Яузы нынче работают церковные каменщики: монастырь Мытищинский строят, чтобы ореол «Антихриста» от меня братия молитвами отгоняла.

Если говорить привычным этим временам языком: высокий берег — крепость, а низкий — ее посад. Мосты имеются, и даже общественный транспорт ходит — по утрам работников собирают в телеги и везут в производственный кластер, а по вечерам увозят обратно. Имеются и другие маршруты — до магазинов, до храма, до пляжа речного (там у нас праздники и спорт) и даже до Москвы, куда чаще всего катается наша детвора, на экскурсии.

Князь Курбский сегодня выглядел подростком, которого наконец-то выпустили погулять: улыбался всему миру, двигался вприпрыжку и вообще изумлял меня, привыкшего видеть солидного вопреки возрасту, степенного и уверенного в себе воеводу. Радуется первому дню почетной пенсии.

— А вала-то так и нет, — хохотнул Андрей Михайлович. — Москва от стенаний Данилиных аж трясется — вдруг к Греку опять татарва пожалует, а он — без вала!

— Заботится обо мне старик, — улыбнулся я. — Но это по-старинке думать привык. На кой в наши опасные времена вал? — развел руками. — На днях вон император Священно-Римский Милан сжег, куда уж Мытищам моим? Забор есть — и ладно.

Дощатый, с вышками да калитками — больше от животных, чем от людей, но при появлении разбойников дружина охотно надает по роже и ватаге в полтысячи человек. И пожарные команды!

— Хороший забор, ровный, — иронично похвалил Курбский. — Милан, значит? Он на «сапожке»?

— Рядышком, севернее «сапожка», — поправил я и повел князя к воротам церковной ограды. — Испанцы не захотели отдавать свои владения без боя, поэтому Фердинанду I, тоже кстати Габсбургу, просто из другой ветви, пришлось принять тяжелое решение. Впрочем, после того как Фердинанд весьма кроваво разобрался с автономиями Фландрии и Франш-Конте — это на самом севере и самом юге его границ с Францией — никто тяжелым решениям уже не удивляется.

— О сих слыхал, — кивнул Андрей Михайлович. — Католики беснуются, а Папа и не почешется, только гугенотов клеймить и может, да поход наш повторить призывать. Боится за Область свою да золотишко Венецианское.

— Венецианцы платят всем, — улыбнулся я и с поданной слугой Василием скамеечки забрался на коня. — И всем нужны их корабли, потому что даже в такие времена без торговли станет худо всем, — подождав, пока князь пристроит свою лошадку рядом, я увидел на его лице легкую скуку. — Но это к слову, — свернул с неинтересной гостю темы. — Поговаривают, дальше на юг Фердинанд пойдет, до Неаполя, и там у него с испанскими войсками под командованием герцога Альбы случится большое сражение.

— Не привезли тебе весточку о нем пока? — улыбнулся Курбский, кивнув вниз по течению.

Мытищинский канал ныне — одна из самых оживленных торговых артерий центральной Руси, и новости из большого и неспокойного мира я получаю одним из первых.

— У всех спрашивать велел, но покуда тихо, — улыбнулся я в ответ. — Параллельно контингенты из Австрии, личной унии Фердинанда, продолжают отгрызать Балканы у сломанных нами магометан. Белград, полагаю, ныне уже взят или сожжен, но и здесь подождать придется.

— Умен Фердинанд, не хочет собственных гугенотов походом на Францию злить, — заметил Курбский.

— Умен, — согласился я.

Под разговор о далеких далях мы доехали до моего терема и поднялись в горницу второго этажа позавтракать. В нос мощно шибануло сладкой сдобой, и княже, даром что немалое количество «разблокированных» наличием сахара блюд вместе с другими элитариями распробовать успел, интенсивно задышал носом.

Мы сели за стол, слуги налили нам в бокалы Иван-чая с травками, и принялись заносить тарелки. В первую очередь…

— Чего это? — зачерпнув белую густую массу, Курбский дал ей вязко стечь в тарелку.

— Каша особая, — не скрывал я. — Пшено мелется, мука уходит отдельно, крупные куски зерна по новой мелются, а то, что еще не мука, но уже не зерно, отбирается. При варке на молоке эти мелкие кусочки набухают в этакую кашу. Я называю ее «манной». Попробуй, только сверху, внизу остывать долго будет.

Князь, подглядывая за мной, соскоблил остывший слой ложкой и отправил в рот. Секунда, другая…

— И впрямь как манна небесная! — зажмурившись от удовольствия, вынес вердикт сладкой, щедро сдобренной маслом, кашке.

В мои времена манка была знакома каждому, и не всегда в хорошем смысле, а здесь и сейчас она — элитный в силу долгой сортировки дробленых зерен продукт.

Прилагающиеся к каше, смазанные растопленным с маслом сахаром булки князю тоже понравились, но их он и на пирах Государевых накушаться успел. Зато дополнение к булкам…

— Сие тож каша? — ковырнул Андрей Михайлович еще более однородную белую субстанцию в другой миске.

— Отчасти, — улыбнулся я, зачерпнул субстанции и принялся намазывать ею булку. — Молоко выпаренное с сахаром. Называю сие «сгущенное молоко».

Курбский отведал:

— Благодать-то какая!