Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

Иван Васильевич со свистом втянул воздух, выдохнул и задышал как выброшенная на берег рыба. Взяв себя в руки, он посмотрел на меня налитыми кровью, но растерявшими гнев глазами. Посмотрел так, словно видит впервые.

Может зря я вот так? Ценен Грек, да вон чего себе позволил. Палеолог, конечно, не шибко-то и обидно, но может его на всякий случай того?

— На всякую силу сила поболее найдется, княже, — решил я доиграть партию до конца. — Не я тебя ударил, сам понимаешь, а Он! — перекрестился на Красный угол, поднял с пола Иванову шапочку, опустился на колени и склонил голову. — Прости мне дерзость мою, Государь! Не корысти ради, не из властолюбия и не из обиды сие — из одной лишь правды!

Иван молча взял шапку, помолчал — у меня немножко зачесалась беззащитная шея — и вынес вердикт:

— Ступай. Молиться буду.

* * *

Софийский собор нес в себе следы долгого пребывания древнего города под католической рукой: потемневшие фрески, старенькая побелка, и только купола сияли как положено — вот в них все небогатое финансирование и уходит. В них и в спрятанные под рясами сумы: Вера-то не материальная, а служители Церкви — вполне.

Запах ладана, приглушенные краски, играющие на золоте лучи света, привычные слова и интонации служителей — только здесь, под сводами Софии, я по-настоящему прочувствовал, насколько это все родное и в одночасье перестал считать Киев завоеванным. Это — воссоединение веками скрепленных единой верой земель, и Русь ныне стала такой, какой она должна быть. Что там Царьград? Всего его золото не хватит, чтобы купить главное — правильность.

Гроб с телом Ионы Протасевича стоял перед солеей. Лицо его казалось спокойным и одухотворенно-снисходительным, словно он знал и понимал больше оставшихся среди мирской суеты нас.

Рядом, в полном архиерейском облачении — старший игумен Софии Гавриил. Возможно мне показалось, но на лице этого благообразного, не тощего и не толстого, не высокого и не низкого, с идеально «средней» по всем параметрам седой бородой батюшки помимо приличествующей ситуации торжественной скорби читалось облегчение.

Не потому что Иона помер, прости-Господи, а потому что сидящему на своем очень почетном месте Гавриилу не нужно заниматься большими кадровыми вопросами: на второй день нашего пребывания в Киеве (с цветами и песнями «освободителей» встречали, а как иначе?) начальство вызвало на ковер киевского Митрополита, и теперь городу нужен новый.

Ох и собачья должность это теперь! Головной боли и рисков столько, что Митрополитов наряд и прилагающееся к нему положение растеряли привлекательность. На данный момент Киевское духовенство подчинено Цареграду. Государь собственным патриархатом озаботиться успел, а киевлянам придется очень долго, с кровью (не удивлюсь если буквальной), спорами, интригами и высокой риторикой «переключаться» на новый центр силы. Уже одно это превращает будущего Митрополита в человека, которому судьбой предначертано стать политическим самоубийцей — да, Москва уберечь попытается, и открыто вякать на ее ставленника никто не отважется, но большая, столетиями формировавшаяся структура — это такое болото…

— Помилуй, Господи, собаку польскую, — тихонько шепнул стоящий слева от меня Государь и перекрестился.

Честно за Иону молится, от всей души, просто Богу врать себе не позволяет.

Вторая большая боль будущего Митрополита — банальный передел собственности и влияния. Не одно поколение местного духовенства было Православным только «по работе», в быту совершенно «ополячиваясь» в прикладном смысле: наводили с католиками связи, женили детей, проворачивали совместные «темки»… Новый начальник просто не сможет себе позволить совсем не вмешиваться, а местные мощной «ревизии» совсем не хотят.

— … упокой душу усопшаго раба Твоего, идеже призираеши на смерть, и даруеши покой… — делал свою почетную работу Гавриил.

Хорошо ему: храм стоит, свечи горят, службы служатся, а дальше не его проблема. Мы с Государем, конечно, на «поновление фресок» в масштабе всего Киева скинулись, а Гавриилу подарком сакральным поклонились отдельно: из Цареградской Софии иконка теперь в «истинной Софии». От такой сопроводительной фразы игумен даже прослезился и понял, что креститься ныне нужно двумя перстами.

Ох уж эти персты! Тоже же проблема, и колоссальная: ежели Москва в лице Государя от трех перстов плевалась, почему киевляне не должны плеваться от двух? Здесь на много десятилетий работа, и тоже, прости-Господи, кровавая. Не будь за спиной Ивана и Московского Патриарха разбитых Сулеймана, Сигизмунда и колоссальной горы вырванных из магометанских лап Православных святынь, было бы совсем трудно, а так есть надежда не мытьем, так катаньем лет за полста разобраться. В целом это верно для всех проблем, но потенциальным Митрополитам от этого нисколько не спокойнее.

— Вовремя помер, прости-Господи… — снова высказал то, что было на сердце Иван Васильевич.

Я им недоволен. Не потому, что он в яму сослать за удар по печени при первом удобном случае возжелал — напротив, он от него только в пользе и лояльности моей укрепился — а потому что я бы на его месте «новые территории» от податей не освобождал. «Коренную» да незаселенную части Руси — дело одно, ибо заслужил народ, а этим за что? За то что с цветами встретили? Так они и Сигизмунда ими встречали, совсем ничем не отличаясь от любого другого часто переходящего из рук в руки города.

Может я просто параноик, но Иван рискует угодить в классическую ловушку: платить завоеванным народам за то, что им приходится «терпеть оккупацию». Именно так, потому что после «горе побежденным» боятся рыпаться, а когда завоеватель осыпает тебя привилегиями, плечи сами собой норовят расправиться пошире — ежели платит, значит ощущает собственную неправоту.

В эти времена, впрочем, на общей волне эпичных побед и реально массово разделяемом желании жить в единой и неделимой Руси может и прокатить. Дай Бог, чтобы прокатило, и заодно над душою Ионы смилуйся: в самом деле вовремя умер, собака польская, но он же не со зла, а просто так случилось.

— Ох вовремя! — разделил общее мнение стоящий за нашими с Государем плечами Сильвестр, лучше меня и Царя вместе взятых ощущающий всю глубину предстоящей работы. Вырубленные в камнях самой Церкви века иного устройства ворочать — это вам не дьякам приказным новую должностную инструкцию спустить.

— Вечная па-а-амять… — затянул хор.

Государь шагнул вперед, нагнулся над гробом и приложился к сложенным на кресте рукам Ионы. Перекрестившись…

— Царствие тебе небесное, собака польская.

…Он отошел, и к холодным рукам приложился я, воздержавшись от личностных комментариев. Хороним-то человека, но почитание выражаем сану.

— Царствие небесное.

Далее — наш Сильвестр,