Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

Правый и левый дирижабли в соответствии с инструкциями принялись смещаться, оказывая на врага моральное давление и надеясь сбросить на скопления людей свой огромный боезапас, а центральный продолжил «целить» в Сигизмундову ставку.

Вот теперь наши баллисты сменили угол — пехота гораздо медленнее конницы, поэтому немного ее «обработать» сам Бог велел.

— Это — агония! — заявил я. — Поляки идут в атаку не потому что хотят, а потому что нельзя стоять. Таранный удар провален, центр наш стоит и перемалывает врагов, а к моменту, когда до нас дойдут спешенные и легкие поляки, тяжелой конницы уже не останется, а центр — все так же крепок. Сейчас они идут и подбадривают себя, мол, лишь бы до врага добраться, но это — конец. Не только потому, что враги кончаются физически, а потому что контроль битвы целиком за нами. Послушай рожки.

В трескотне пищалей, пушечных выстрелов, криков и звоне металла рожки были хорошо различимы. И наши, редкие, управляющие ротацией в центре, и польские — по всему полю, частые, разрозненные, вызывающие лишние перестроения и движения бредущей через поле пехоты.

— Командуют не воеводы, а сотники! — догадался Ураз. — Кто во что горазд!

— Запоминай термин — «потеря управляемости», — обогатил я его словарь. — Все поле в дыму, огне и трупах, над ухом жужжит смерть, врагов еще даже не видать. Стратегически, как единое целое, армия Сигизмунда уже не существует, а разрозненная тактическая возня отдельными частями редко приводит к успеху.

Ураз слушал, но глаза его смотрели не на меня, а на самый левый дирижабль, который успешно пересекся траекторией с «пачкой» сотни в три пехотинцев. Последние, само собой, на угрозу отреагировали направленным в небо треском огнестрела, стрелами и арбалетными болтами. Гондола крепкая, перед битвой мы дополнительно укрепили ее дно, и с такого расстояния, даже если кто-то попадет, урона экипажу не будет. Мелкие дырки в баллоне — это проблема, но вылезет она не сразу: даже сотня мелких дырочек не заставит дирижабль рухнуть на землю, а их поляки наделали сильно меньше.

Огрызнулся летучий корабль знатно. Руками горшки нынче экипаж не сбрасывает, а тупо дергает рычаги бомболюков — один на носу, другой на корме. Горшки «малого объема» аки горох посыпались на головы пехоты, причем не в одно место, а в движении, узкой, но длинной полосой.

Увидев, как пара сотен людей в мгновение ока превращается в мечущееся от боли, объятое пламенем существо, Ураз побледнел и зажмурился. Пока горели поляки вдалеке — это было как в «морской бой» играть, на счет и попадания. Возня в центре пасынка проняла, но рукопашная стенка на стенку — штука при всем отличии от рыцарских романов понятная. А вот здесь, в зоне хорошей, не дающей отдельным людям сливаться в «реки», видимости…

— Запомни это, сын, — тихо попросил я. — Запомни не как страх, не как чужую боль, а как истинное лицо войны. Мы, хозяева Мытищей, служим русскому Государю. Войну мы терпим как неизбежное зло, и делаем так, чтобы Русь несла меньше потерь. А это возможно только вот так, сжигая и разрывая в клочья сотни и тысячи наших врагов. Если бы ты сейчас не ужаснулся, я бы считал тебя дурным человеком. То, что ты видишь — жестоко и страшно, но важно помнить, что это — тяжелая, грязная, неприятная, горькая, но необходимая работа.

— Я знаю, отец, — поморщившись, соврал Ураз.

Но это полезное вранье, ибо направлено внутрь себя. Дирижабль правый тем временем понял, что его траектории не суждено пересечься с пехотой, и вернулся на старый курс — к остаткам баллист, медленно и неуклюже пытающейся расползтись по местности артиллерии и Сигизмундовой ставке. Одновременно первые пехотные и легко-конные «пачки» врагов достигли наших укреплений, и, сильно поредев от картечи, пуль и стрел, вступили в заведомо проигранную рукопашную. Наш левый «легкий» фланг по звуку рожка двинулся вперед, чтобы обстреливать врагов с боку, помогая центру стачивать врага и вносить хаос в их ряды. Ну а вдалеке, из лесочка, появились первые всадники «засадного крыла». Поляки это заметили, начали перестраиваться, их рожки орали без умолку, но критически опаздывали — накопившийся перед лесом «засадный полк» успел выстроиться и ладной волной ударил в не успевший приготовиться фланг польских резервов, стараясь достигнуть ставки Сигизмунда.

Совсем вдалеке появились стремительно удаляющиеся ручейки и пятна: Король Речи Посполитой покинул свое войско. Почти сразу после бегства короля поляки по всему полю затрубили отход, и часть войска, надо отдать должное, принялась отступать вполне организованно. Центр наш тем временем закончил перемалывать польское «ядро» и организовал проходы, по которым на поле хлынули наши конные резервы, чтобы помочь «левофланговым» добить и повязать проигравших битву врагов.

— Победа, — озвучил очевидное Ураз, и в этот момент благополучно добравшийся до Ставки центральный дирижабль без всякой надобности сбросил на лишенный хозяина шатер весь свой боезапас.

Армия — это когда приказ выполняется даже тогда, когда в нем пропал смысл.

Глава 20

Сидя напротив Государя в выстроенном еще при ранних Рюриковичах Киевском детинце, в мыслильне, я ссылался на исторические прецеденты.

— Александр Македонский завоевал огромные земли, но его империя развалилась. Чингиз-хан завоевал огромные земли, но и его империя развалилась! Оба они думали так же, как ты сейчас, Государь — враг разбит, значит нужно идти дальше. Идти, идти, идти, и конца у этой истории может быть всего два: либо мы упремся в военную машину настоящей Европы, либо Русь надорвется, пытаясь удержать территории вдвое больше себя! Оба исхода приведут тебя и вверенный тебе Господом народ к катастрофе!

Благодушно меня выслушав, пребывающий в великолепном настроении Государь отпил медового кваску, крякнул, вытер бороду и ответил:

— Ни у Македонского, ни у Чингиз-хана не было тебя, Гелий.

— В том и дело! — улыбнулся я. — Ни у того, ни у другого не было рядом человека, который осмелится озвучить истину!

Царь моей контратаке улыбнулся и заметил:

— Истина, говоришь… Истина, Гелий, в том, что самой Руси бы не было, если бы Игорь, Олег при Игоре, Ярослав и иные мои предки да их учителя не «ходили дальше». Шли, сколько было можно.

— Величия предков твоих, Государь, не умоляю — сам видел, книжки про них тискаю, чтоб видел люд, откуда земля твоя произошла, — подстраховался я.

Иван Васильевич хрупнул медовым пряничком и кивнул