Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

На гроб уложили крышку, и неизбалованный (слава Богу!) похоронами я в очередной раз поразился, как гулко и безнадежно звучат удары молотков под храмовыми сводами.

Тяжелые двери Софии открылись со скрипом, впустив прохладный, пахнущий большим, живым городом воздух, в котором уже чувствовались едва уловимые нотки скорой зимы. У храма стояла плотная, молчаливая, одетая в черное и темно-серое толпа. Ни криков, ни плача, ни разговоров — простой люд сюда не пускали, а собравшиеся «лучшие люди города» не хуже церковных иерархов чувствовали зависшую в воздухе неопределенность.

Мы с Государем, Сильвестром и другими ближниками шли чуть позади гроба, время от времени осеняя себя крестным знамением. У врат Софии за нами послышался неразборчивый шепот, а потом — голос Переяславского епископа Феофана, который в составе свиты еще вчера живого Ионы встречал нас хлебом-солью и молебном:

— Государь, не вели казнить, вели слово молвить.

Много лет «агентурной работы» на Москву за плечами епископа, и плату он еще давно, еще до битвы с Сигизмундом, в письме, попросил единственную: защитить его от тяжелой доли «Митрополита переходного времени».

— Говори, батюшка, — не оборачиваясь бросил Иван.

— Слухи по городу летают нехорошие, — он сделал паузу, словно проверяя, готовы ли его вообще слушать.

Ну не любит плохих новостей начальство.

Государь прерывать не стал, и Феофан продолжил смелее:

— Будто Иону москали убили.

— Пущай, — отмахнулся Иван.

— И еще, — заторопился Феофан. — Что душу ты, Государь, прости-Господи, — истово перекрестился. — Антихристу за огонь и удачу воинскую продал.

От давным-давно вызывающего неприятный скрежет на душе, но похороненного под многократными «да ежели сейчас Антихристом не прозвали, стало быть уже и не прозовут», впервые кем-то при мне озвученного тезиса я чуть было не запнулся и колоссальным усилием воли заставил себя снисходительно вздохнуть и перекреститься. «Не ведают, что творят».

— Во люди, я им милости великие, а они мне — этакую погань! — скривившись от отвращения, Иван перекрестился. — Ступай, батюшка, не береди душу, — послал Феофана и посмотрел на меня. — Не смурней, Гелий, — рассмотрел тревогу сквозь мою маску. — На кой те душонка моя? В Мытищах поставить да любоваться? — весело подмигнул.

Пришлось ответить улыбкой и крепко запомнить столь же тонкий, как нотки подступающей зимы в воздухе, намек.

Глава 21

Один из главных активов Америки, о котором обычно не говорят в силу почти полной невидимости оного в тени печатного станка — это свобода от истории внутри самой себя. Новый континент, новое государство и единая религия в виде доллара сотворили чудо, позволив бытовому шовинизму не развиться во что-то реально общественно опасное. Массово — от единичного придурка ни одна система не застрахована.

Европа полна старых обид, и такое положение сложилось еще задолго до моих прежних времен. Во времена нынешние обиды почти всегда лишены национального масштаба, зато на других уровнях рубилово идет не хуже, от сакрального (в глобальном замесе «кто тут Рим?» мы с Государем ныне активно участвуем) до совершенно личного: «сын мой, мы, условные бароны де Шателье, люди чести, а вот бароны де Совиньон — алчные порочные свиньи. Наши с тобой деды и отцы воевали с Совиньонами, потом тем же всю жизнь занимался я. И тебе придется делать так же. Совиньоны — жалкие трусы, и, если бы не их любовь к сидению в крепком родовом замке…».

Битва брони и снаряда существует столько же, сколько сама война. Крепости — всего лишь этап на ней. Пушки и более примитивные стенобитные орудия — ключик при умелом использовании хороший, но не абсолютный. А вот врученный мной благодарному человечеству огонь… О, это совсем другая история! Даже если какой-нибудь геополитический актор собрал добротный артиллерийский парк и умело его применяет, все равно приходится штурмовать вражеские крепости: да, через разбитые ворота и дыры в стенах это делать приятнее, чем штурмовыми лестницами, но тоже очень больно.

Огонек же ставит под угрозу не стены с воротами, а существование самой крепости. Крепости, в которой живут люди. Порой — весьма состоятельные. Хотят ли они, чтобы из-за очередной разборки между аристократичными баранами их активы обернулись пеплом? И хочет ли условный барон (или даже король), чтобы его собственные влиятельные подданные на него сильно обиделись? Ну конечно же нет!

Пока мы с Государем возились с Сигизмундом, Европа уже успела немножко поиграть «со спичками». Покуда горели родовые замки, чисто «боевого» характера крепости и прочая мелочевка, было будто и нормально, никто за пределами локальных конфликтов ничего такого не замечал. Но когда мы благополучно вернулись из Киева домой и спокойно себе зимовали, в Европе случилось непоправимое.

Началось «непоправимое», как водится, не одним днем, а задолго, еще до чумы, когда набрало силу движение гугенотов. В богатой Франции, где многие столетия шла феодальная возня, в ходе которой собственность и влияние были поделены между сильнейшими игроками, зарождение такого движения было всего лишь вопросом времени. Не большевики первыми поняли, что Церковь как-то подозрительно богата и сильнее всех заинтересована в консервации существующего миропорядка. Гугеноты — это «протестанты скрытого залегания», то есть, говоря современным языком, могущественная террористическая сетка. Когда Францию захлестнула чума, гугеноты сильно прибавили в весе: такая богатая и важная Церковь оказалась неспособна защитить паству, а стало быть, и сама по себе в грехах погрязла.

Мы здесь, в спокойной и жизнерадостно коптящей трубами в промороженные зимние небеса Москве, не знаем, кто и когда принес огонь одному из топовых гугенотов, адмиралу Гаспару де Колиньи, но разузнали о самом Гаспаре: служил мужик не Королю да Церкви, а Франции. Той Франции, которую видел в мечтах, а не реальной. Он мечтал о Франции пересобранной, очищенной от алчных католиков, и такой трогательный патриотизм сделал адмирала для своей страны опаснее, чем все внешние враги вместе взятые.

Когда чума ушла, люди оплакали павших, разгребли первую очередь последствий и уперлись в старое доброе «так дальше жить нельзя». Пронизавшее всю Францию снизу доверху движение гугенотов лучшего момента для активизации выбрать попросту не могло, и по всей стране началась кровавая суета под названием «гражданская война». В одном из ее раундов адмирал Колиньи отдал своим людям приказ сжечь славный город Каркассон.

Даже не представляю, что в этот момент почувствовали все, кто хоть что-то имел. Крестьяне уже давно махнули рукой