Перо и штуцер - Денис Старый

и жить оставшуюся жизнь в своем поместье. И мало кто в во всей своей жизни может сделать больше того, что я уже сделал за полтора года. Но я же не такой, я не смогу усидеть без дела и когда знаю, что могу что-то изменять. В этой жизни я еще тот непоседа.

А почему? Потому как имею возможности изменять себя, свое окружение, Россию. И вот это окрыляет, дает силы, заставляет двигаться. Оказывается, что я такой — где можно, там я всегда постараюсь влиять на процессы.

Так что приходится и дальше служить, превозмогать, игнорировать одни свои желания, чтобы реализовывать другие.

— Славно! Ай как славно! Проси, что хошь… Вот шубу даю. Что еще хошь? — выкрикивал Петр.

А мне тут же бросили на колени соболью шубу. Хороша одежа, ничего не скажу. Но шуба… мне бы с пяток заводов, земли десятин так под десять тысяч, можно и больше. Шуба… А ведь учреждены же ордена… И как только я подумал…

— Орден тоже дам, — словно бы отмахнулся государь.

Читает он мои мысли что ли?

— С кораблем твоим решать будем. Читал я… То, что ты написал… Мне боярин Прозоровский прояснил, что сие, то, что французы помогают туркам, может сменить европейский политик. Коли уж и отдадим, но я не решил, желаю ли сего, в накладе не будешь. Твоя добыча. Вот на нее и не посягаю. Но будь останется корабль… то… отдашь державе моей трофей свой, — сказал Пётр Алексеевич.

Он произнёс это с лёгкой усмешкой, но в глазах его мелькнуло что‑то нечитаемое — то ли насмешка, то ли скрытая угроза.

Сказал — и посмотрел на Лефорта, который ему чуть заметно кивнул головой, едва уловимо, почти незаметно для стороннего наблюдателя. «Вот же змеюка поганая, — пронеслось у меня в голове. — Пробрался в моё отсутствие в самое сердце государя, вложил свои мысли в его уста, как будто они его собственные».

Придётся теперь изо всех сил дёргать за рычаги, использовать все методы, при помощи которых я Петра привязываю к себе — и за счёт которых он меня слушает больше остальных. Впрочем, после всех моих приключений вновь привязать к себе государя будет не такой уж большой проблемой.

Достаточно провести несколько уроков, где разобрать действия моего корпуса. Ну и приукрасить свое участие в войне. А разве стоит приукрашать? Наверное и без того там много героического и невиданного доселе.

— А что с обозами? Скоро ли они дойдут? Мне довели, что они вельми богаты и обильны, — не унимался Пётр Алексеевич, — Скоро прибудут наши обозы в Москву? Там и пушки есть разные, и оружия много, и коней — целые табуны. Какую часть оставить тебе, я ещё подумаю. А какой совет дашь, как распорядиться всем этим для пущего роста отечества нашего?

«Вот тебе раз…» — подумал я, едва сдерживая вздох.

А ведь Лефорт даже не попытался скрыть своего удовлетворения от такой постановки вопроса. Его глаза блеснули, губы дрогнули в едва заметной улыбке — он явно предвкушал, как теперь можно будет направлять царские решения в нужное русло.

Злорадствовал, что обозы, кои я уже считал только своими трофеями, государь без сомнения называл своими, ну или государственными. Мда…

Я тоже, было дело, думал, что уже со всеми поделился, начал распределять ещё не прибывшие обозы — в том числе и как долю боярам. А они, обозы, оказывается, вовсе не мои — или, вернее, не только мои. Теперь же государь рассуждает о «части», которую можно оставить себе, словно речь идёт о не добыче с похода, а о ресурсах государства.

Мысли хаотично метались у меня в голове. Сложно отказываться от истинного богатства. Но успокаивал себя тем, что в обозах ну столько много всего, что хватит мне и часть. А еще… Завтра же отправлю своих людей. Золото и серебро будут моими, по большей части уж точно. И этого немало. Еще и ткани себе выпрошу у царя, чтобы открыть швейную мануфактуру.

Но государь ждал моего ответа, нельзя было разочаровывать.

— Что можно из тех богатств, по большей части военных трофеев — то пустить, конечно, государь, на благоустройство Отечества, — собравшись с мыслями, сказал я. — Армия много потребует вложения, это верно. Но не все, государь токмо лишь на войско отдавать. Пора нам строить свои заводы, своё оружие иметь. Неловко нам, когда мы у голландцев покупаем что-то, что могли бы делать сами. Да и деньги, что утекают за границу, лучше бы пустить на обустройство русских мастерских.

— Помню я, — отмахнулся Петр. — Ты уроки таковые мне давал. Так что не объясняй, разумею я зачем заводы нужны нам.

Пиршество затягивалось. Я чувствовал себя откровенно неуютно — несмотря на то, что улыбался, шутил, был в центре внимания. В какой‑то момент даже перехватил внимание царя полностью, не оставляя и толики участия Петра для немцев, которые стали откровенно скучать. Только и метали в мою сторону искры.

Царь‑батюшка пошёл по своим человеческим нуждам — до ветру, как говорили в народе. Я заметил, что Лефорт стоит в углу и курит трубку. «Вот же паразит, — мелькнуло у меня. — При ребёнке курить! Мало того, хорошо, что я ещё успел объяснить государю, будто тот, кто курит, имеет меньше возможностей любить женщин в будущем, чем те, кто не курит. Да и потомство может быть не самым здоровым…»

— Франц, что происходит? — спросил я Лефорта на немецком языке, подходя ближе.

— А что такое? — состроил он недоуменное лицо, но глаза его оставались холодными и расчётливыми.

— Что? А разве мы с тобой не разговаривали раньше? Разве я не предупреждал тебя о том, что молодому царственному телу не нужны ни курение, ни хмельные напитки? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — И ты же не был в свите Петра Алексеевича. Как пролез?

— Ты меня пугаешь? Угрожаешь, генерал‑лейтенант? — приподнял бровь Лефорт, но в голосе его звучала скорее насмешка, чем испуг.

— Я тебя предупреждаю, Франц. Не дам попользоваться государем. Молод он, падок на всякое, но мы должны присмотреть ему то, что достойно, а не то, что под руку попадётся, — смотря прямо в глаза этому немцу, говорил я твёрдо, но негромко, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Я не то чтобы видел в Лефорте своего врага. Если так уж разобраться, то абсолютным врагом,