Перо и штуцер - Денис Старый

октябре они отмечали свадьбу со своей супругой, и теперь она, красавица, с мягкими чертами лица и добрым взглядом, также стояла за спиной своего мужа, встречала меня с улыбкой, в которой читалась и робость, и искренняя радость.

Ну как красавица? Для брата — так, безусловно, красавица. Пухленькая, с милым лицом, с тихим смехом, что звучал, как колокольчик. Мне же, признаться, нравятся другие женщины — более резкие, более страстные, с огнём в глазах, стройные.

Но я был искренне рад за Степана. Да и купеческая династия Железняковых, к которой теперь принадлежала его жена, была хоть и не дворянского происхождения, однако влиятельная и располагавшая немалыми средствами. Как раз то, что нужно для бурного развития семейного бизнеса, а может, даже и для немалого вклада в развитие всей русской промышленности и торговли.

Железняковы потому и приняли такую фамилию, что занимались железом. Учитывая, что Москве настоящий бум металлообработки, в том числе связанный и с производством штыков, железо востребовано. А оно, я даже пока не особо и понимаю откуда, всегда есть у Железняковых. Ну и деньги… Это семейство за последний год вырвалось в десятку лидеров среди московских торговцев и свои капиталы они только наращивают, тесно взаимодействуя прежде всего со Стрелецкой корпорацией.

Так что губа у моего братца не дура и его брак во всех смыслах хорош.

Ну, а что до дворянства новых родственников? Это дело поправимое. Мой законопроект о том, что можно награждать потомственным дворянством купцов, которые сделали существенный вклад в развитие российской державы, уже был на столе у Матвеева и его команды.

Более того, чтобы идея «не потерялась» я ознакомил с проектом и Петра Алексеевича. Пока мне дали понять, что это не совсем в своё время, мол, не до того сейчас, да и бояре заворчат. Однако внедрять в будущем нужно обязательно. Ведь если мы хотим, чтобы Россия шла вперёд, нужно поощрять тех, кто трудится на её благо, кто рискует, вкладывает силы и деньги, кто двигает вперёд науку, торговлю, производство. И пусть пока это лишь робкий шаг — но он станет началом большой перемены.

А еще нужно думать, чтобы делать молниеотводы в будущем русском социуме. Я хочу промышленность и развитие, как говорили в будущем, малого и среднего бизнеса, наряду с крупными государственными корпорациями? Ну тогда нужно думать и о том, что в России появится буржуазия. Это исторический закон.

И что тогда? Ждать революции? Даже почти уверен, что революционные ситуации случатся, в далеком будущем. Но я бы хотел со временем делать дворянство своего рода элитарным, но не закрытым, сословием. Выучился и полезен Отечеству? Будь дворянином. Ну или вносишь определенную сумму в виде налогов на протяжении долгого времени — будь дворянином. Потерял лицо, преступил закон, ну или обанкротился? Становись мещанином.

Идеализированное общество, вот только не вижу фундаментальных сложностей, чтобы что-то подобное не провернуть. Конечно, князья, древние роды нужно сохранить при этом.

— Да чего ж мы тут? Морозно, да и голодно тебе. Нынче кормиться нужно. Даром что ли Апраксия умница наготовила столько? — всплеснула руками мама.

Апраксия — так звали жену брата Степана.

Я сажусь за стол, ощущая на себе взгляды всех домочадцев — и тепло разливается в груди. Вот он, мой дом. Не шатёр на поле боя, не чужая комната, пусть и в престижном районе Вены, а именно то место, где я по‑настоящему нужен. Но, что еще важнее, которое по-настоящему нужно мне.

Стол ломится от яств — всё как положено по случаю возвращения хозяина: в центре, на большом серебряном блюде, жареный лебедь, украшенный дольками лимона. Рядом — пироги с рыбой, с мясом, с капустой и яйцом, румяные, с хрустящей корочкой. Дымятся миски с наваристой ухой, блестит янтарём мёд в глиняных горшочках, а в хрустальных чарках переливается квас.

Поэтично? Не без этого. Между тем, отмечаю, что стол и впрямь ломится. У царя на пиру было куда как меньше разносолов. Это как… голодному вдруг позволили взять из еды все, что он захочет. И тогда он возьмет все дорогое, большое и много… очень много… Вот только критиковать не стану. Можем себе позволить.

Мать, сидящая во главе стола, строго кивает слугам — те начинают разносить блюда. Слугам! У нас появились слуги. Ладно…

— Ешь, сын. Вижу, схудел зело ты, — матушка смотрит на Анну. — А ты кабы откормила. Смотри уже какой сухой стал.

Анна дипломатично промолчала. И правильно. Ведь я уж точно не сухой. Спортивный, сказал бы, что в идеальной форме. Но нет живота и щеки не пухлые, по мнению матушки, — худоба.

А в это же время мы с Анной держимся за руки. Только что унесли детей, которые и не поняли, что папа вернулся. Расплакались… Но, ничего, привыкнут.

— Я рад, спаси Христос за прием. Но зело устал, да и у государя пировал. Почивать хочу, — сказал я, посмотрел на Анну. — Жена моя, ты проведешь меня?

Смущенно, ведь понятно же зачем зову, Анна встала, поклонилась моей матушке и мы пошли… И было хорошо, местами, даже очень.

На утро же началась работа. Я уехал в Пушкарский приказ…

Глава Пушкарского приказа, которого я еще вчера известил, что собираюсь приехать, Алексей Семёнович Шеин, оказался и вовсе молодым человеком, несмотря на то, что борода его по пышности могла бы сравниться и с той, которую носили самые видные бояре.

Однако взгляд этот муж имел цепкий, смотрел порой исподлобья, и в глазах его таилась какая-то скрытая настороженность. У него было очень интересное лицо: когда он хмурился, то казался весьма грозным, словно решительный и героический воевода из старинных сказаний. Но стоило только немножко разгладить морщины и улыбнуться, как тут же представал истинным добряком — приветливым, даже шутливым, немного пухлощеким, что предавало доброты. По крайней мере, мне об этом рассказывали, ибо добрую его ипостась я пока ещё не познал. А вот смурную сполна.

Слишком ревниво встретил Алексей Семёнович весть о том, что я собираюсь влезть в его вотчину, то есть в дела Пушкарского приказа, а может и вовсе атакую его за что-то. Капнуть, так каждого есть за что атаковать.

И нет, земли Шеина мне не нужны, хотя… Да нет, не нужны. Я не из тех, кто ради наживы готов интриги плести. А вот то, что он был назначен главой Пушкарского приказа, — это было для меня важным. Еще и потому, что на войне я четко ощутил: России не