Перо и штуцер - Денис Старый

Неожиданно материализовался Алексашка. Во время пиршества только изредка мелькал.

— А ну, сукин сын, домой! Ты что удумал, гад ползучий, — примазаться квасняком к государю? Когда надо будет, представлю тебя Петру Алексеевичу. Но для этого должен увидеть, что ты и науку мою выучил, и справно дела ведёшь, и не обкрадываешь никого, — сказал я, а потом, как щенка, взял за шиворот Меньшикова и указал направление на выход.

«Если все условия соблюсти, то никогда не представлю Алексашку Петру», — подумал я.

Сейчас он поможет прибраться — проснётся государь, так он ему «сядет на уши», расскажет о себе, да похвастается подвигами ратными, а там и гляди: и уже не может Пётр Алексеевич без своего денщика Алексашки Меньшикова.

Я вышел в ворота за пределы двора у теремка государя. Вдохнул воздуха, ибо в помещении стояла не просто лёгкое амбре от алкоголя, но просто смертельный смрад — от вонючих тел, пропитых глоток. А ещё европейцы никогда не сдерживали свои газы, но если только рядом с самим царём.

— Егор Иванович, ну наконец-то, заждался я тебя здесь. Умаялся уже от безделья, — ко мне навстречу рванул Игнат.

И этому уже пожилому человеку, которого ещё год назад сильно били, бодрости было не занимать: ещё фору молодым дал бы.

Я искренне обнял его. Может быть, Игнат тоже давно не мылся или одежда его попахивала конским потом, но есть что-то такое, чего нос уловить не сможет, а вот сердце быстро почует. От Игната пахло домом.

— Быстрее, домой! — сказал я, передавая своего коня одному из телохранителей, сам же сел с Игнатом в карету.

Теплую, с дополнительной шумоизоляцией, с в меру мягкими диванами. Хороший транспорт.

Экипаж двинулся, полозья кареты стали шуршать по только недавно обильно выпавшему снегу.

— Ты как успел сменить колёса на полозья? — удивился я.

Ведь когда я прибыл к государю, снежный покров был таков, что на санях никак не покатаешься. А вот сейчас с неба валил снег огромными хлопьями: моментально, словно бы на глазах, росли сугробы.

— Так колёса были. А тут, в нашем амбаре, у меня полозья. Мало ли, когда зима нагрянет, приготовился? — сказал Игнат.

Казалось, что я наговорился в присутствии государя настолько, что уже болела челюсть: ведь не просто говорил, а старался быть эмоциональным, красочным рассказчиком, ещё и жестикулировал, порой вставал со своего места, чтобы показать, как именно я протыкаю янычара.

А вот, глядишь ты… Игната увидел — мне всё равно хочется говорить, рассказывать, спрашивать, слушать.

Мы ехали не в усадьбу. Оказалось, что всё моё семейство, зная, что скоро я прибуду, ждало меня в Москве. А вот я и не удосужился, когда был на разговоре с боярами, заехать в отчий дом или хотя бы каким-то образом прознать, где находится Аннушка и мои сыновья.

Домой… Как же сладко предвкушение.

Глава 18

Москва

3 декабря 1683 года

Как же сердце билось в предвкушении того, что вот-вот увижу своих родных, своих детей! И нет, на войне такой тахикардии не бывало. А тут… Моя ахиллесова пята. Нужно будет загипсовать эту «пяту», свою семью, окутать её такой заботой и защитой, чтобы больше никто и никогда не посмел бить меня в самое уязвлённое место.

Встреча была бурная, шумная, почти неуправляемая, как весенний разлив реки, что сметает все преграды на своём пути. Наперегонки, но, всё же деликатно оставляя старушку-маму в некотором отдалении, ко мне бежали две дамы. Одна — ну уж очень молода, настоящая девушка, с блеском в глазах и румянцем на щеках. А вторая — явно женщина, хотя и не растеряла молодость совершенно: в её движениях была грация, в улыбке — уверенность, а взгляд оставался таким же ясным, как в юности.

Сестрёнка Марфа и моя жёнушка словно бы заранее договорились, разделили моё лицо напополам: одна целовала в одну щёку, тогда как другая лобызала вторую, и губы, и снова щёку, будто боялась упустить хоть миг близости.

— А ну, девки, посторонись! Дайте матери сына своего узреть! — приказным тоном потребовала матушка, и в её голосе звучала не столько строгость, сколько нетерпение и безграничная любовь.

Марфа в тот же миг отпрянула, потупив взгляд, как и положено послушной дочери. А вот Анна… Посмотрела на свою свекровь с вызовом, чуть приподняв подбородок. Мол, не отдам, мой нынче Егорушка. И так приятно было видеть, что самые близкие мне люди готовы даже слегка поссориться, но только не терять возможность меня обнимать, прижиматься ко мне, вдыхать родной запах, убеждаться, что я здесь, живой, настоящий.

— Голуба моя, дай с матушкой приветиться, — сказал я, а потом шепнул на ухо жене: — Вся ночь твоя, ссохся весь, тоскуя.

Всё же мама… Это правильнее, что ей нужно сейчас уступить. Пожилая женщина подошла, схватила меня ладонями за шею, заплаканными глазами стала рассматривать, словно бы ища повреждения, царапины, синяки — каждую новую морщинку, каждый шрам, каждую тень усталости. А потом резко и мощно притянула к себе и обняла… Если бы не теплота, исходящая от мамы, то сравнение с борцовским захватом было бы совершенно справедливым — так сильно я был прижат к материнской груди, что едва мог вздохнуть.

Да что происходит? Приятно, конечно, но такая встреча — как-то перебор уже. Сам начинаю рукавом слёзы вытирать, а они всё катятся и катятся, то ли от радости, то ли от смущения, то ли от осознания, как же я скучал.

— Нам поведали, что ты… Ну, когда в немецком граде том был… Что оттуда уже и не выйдешь, что турок так много, что они все не помещаются в целой державе цесарской, — сказала мама, и голос её дрогнул.

— И кто такое сказал? — строго спросил я, хотя внутри всё сжималось от тревоги за их переживания.

Нервы моих любимых нужно беречь. А то напридумывали тут всякого. И эти бабы — уже хоронят меня, воображают худшее, рисуют в уме картины гибели и страданий. Ну, уж нет. Я жив, здоров и намерен жить долго ради них, ради нашего общего будущего.

Тем временем на крыльцо большого дома Стрельчиных — уже действительно поистине дворца, с высокими окнами, резными перилами и гербом над входом — стали выходить другие родственники.

Стоял брат со своей женой, тут же ещё один, младшенький. Степан уже был женат — в