Порождения тьмы - Барбара Хэмбли

Выжидает, пока Гриппен повернётся спиной.

Войти в дом, обыскать бог знает сколько тёмных комнат с заложенными окнами в попытке обнаружить нечто, о чем он не имеет ни малейшего представления...

Где-то рядом миссис Роли издала горловой звук, похожий на мурлыканье львицы.

Гриппен тоже услышал его, потому что он развернулся и заорал:

– Да поразит вас господь! Только троньте этого человека, и я пущу ваши кишки на подтяжки!

Но он колебался.

– Ему принадлежат ещё два дома в городе, о которых мне известно, – сказал Эшер. – Он может хранить… предмет… в одном из них.

Гриппен внимательно посмотрел на него, наклонив голову в ответ на невысказанный намёк.

– Миссис Роли спросила меня, правда ли, что Загорец может освободить их из-под власти хозяина. А также что мне известно об этом.

– И что вы ей сказали?

– Что я ничего не знаю. Она рассказала мне, что якобы сам дьявол научил Загорца, как освободить птенцов.

Так что если оставить их здесь и дать им обыскать дом, они не будут знать, что им нужна книга…

Он надеялся, что Гриппен поймёт его. То ли ему удалось донести свою мысль, то ли Гриппен сам обо всем догадался – этого Эшер не знал. Но Гриппен проворчал:

– Что за чушь.

Он вернулся и заговорил, возвысив голос до крика:

– Нет ни дьявола, ни святых, а банкирская сука, его сопливое лордство Воксхилл и остальные двое принадлежат мне! Моя кровь течёт в их венах, мой рот принял их последний вздох, их прыщавые душонки у меня здесь…

Он сжал кулак, словно желая стиснуть их души, как стискивают горсть бобов.

– Птенец точно так же не может не принадлежать хозяину, как вы не можете не быть детьми своих отцов. В этом все вы, ваша кровь, плоть и костный мозг! Забирайтесь.

Он распахнул дверцу автомобиля и втолкнул Эшера внутрь.

– Вы сейчас лицом напоминаете молочную сыворотку. Куда вас отвезти?

– Москоу-роуд.

– И хоть бы одному из четырёх хватило мозгов понять, что нельзя доверять брехливому паписту с его болтовней о дьяволе и свободе, что бы они там ни считали свободой… Не так-то просто выбрать яблоко из корзины! – он протянул руку сквозь дверной проём, открыл дроссельную заслонку и выставил опережение зажигания. – И верности не больше, чем бекасов на кусте…

– Четырёх?

Гриппен прокрутил рукоятку и с пугающей скоростью бросился на водительское сиденье, чтобы отрегулировать газ. Эшер повернул к нему голову:

– Их было пятеро.

– Пятеро? – рот вампира сжался в линию. – Вы уверены?

Уверен Эшер не был. Тень у автомобиля, блеск глаз… нотка страха в голосе миссис Роли: «Кто здесь?»

Он всё ещё пытался свести воспоминания воедино, когда очнулся, словно выйдя из забытья, на скамейке на станции рядом с Лондонским мостом. Над ним стоял вокзальный служитель:

– С вами всё в порядке, сэр? – в его голосе звучало беспокойство.

Часы между платформами показывали почти полночь. Эшер промёрз до костей, от усталости его подташнивало. Конечно же. Даже в автомобиле Гриппен не может по собственной воле пересечь текущую воду.

Похоже, отсюда ему придётся добираться самостоятельно.

Садясь на хэмпстедский поезд, который должен был перевезти его через реку, Эшер в дальнем конце платформы, в тенях у лестницы краем глаза заметил высокий силуэт в плаще, но стоило ему моргнуть, как тот исчез. На Квин-сквер, кое-как выбравшись из вагона, он снова поискал взглядом таинственную фигуру, но ничего не увидел.

19

«Поскольку немёртвые не переносят солнечного света (если только не применяют некие зелья, которые дали бы им нужную устойчивость, сознавая при этом, что им грозит великая опасность преждевременно вернуться в исходное состояние), вампиры привлекают живых к выполнению своих поручений. Некоторых они нанимают открыто и оплачивают их труды обильными вознаграждениями. Других они завлекают обманом, являясь им во снах в обличии любимых и почитаемых людей, либо же (множа тем самым грехи пред Господом) ангелов или святых, и приказывают совершить то или иное деяние ради близких или во спасение души. Редко немёртвые раскрывают перед смертными свою истинную природу, ибо опасаются, что отвращение не позволит тем работать на мертвецов, либо же что долг человека или страх за собственные души возобладает над ними и обратит их против их зловещих хозяев; и редко когда немёртвые нанимают живого слугу более чем на пять лет, по истечении же сего срока самого человека и его семью убивают, чтобы сохранить тайну».

Эшер дважды перепроверил отрывок на церковной латыни по словарю, который ему одолжил Софистер, и сравнил его с похожим – но куда более коротким – абзацем в парижском издании. Он почти уверился, что этот экземпляр (предположительно, обратный перевод утраченного текста от 1510 года) является фальшивкой, но тщательное изучение в течение всей первой половины дня позволило ему обнаружить полдюжины абзацев, которые казались подлинными, в их числе и «генеалогию» лондонского гнезда.

Текст был написан на латыни пятнадцатого века, совсем не похожей на язык женевского издания.

Сквозь подранные котами муслиновые занавески в комнату сочился солнечный свет. Эшер опёрся переносицей о костяшки пальцев и прикрыл глаза.

Мы всё ещё живы.

Вернувшись прошлой ночью в «Портон», он оставил на стойке телеграмму, в которой сообщал Лидии, где он был и что с ним всё в порядке – обстоятельство, которое до сих пор вызывало в нем удивление. Он также предупредил, что утром должна прибыть его жена, что не удержало дежурного от крайне неодобрительного взгляда, когда в половине одиннадцатого он проводил Лидию в номер Эшера: «Эта леди говорит, что она ваша жена, сэр…».

Некоторое время Эшер и Лидия просто сидели в кресле у небольшого камина, обнявшись, как потерпевшие крушение моряки, которым каким-то чудом удалось выбраться на берег. Мы всё ещё живы.

Пока Лидия доставала из большого саквояжа чайник для воды, коробочку с чаем, фарфоровый заварочный чайник, две кружки, два блюдца, ложечки, джем, сахар и кулёк с переданными миссис Граймс кексами, а также небольшую баночку с маслом (по меркам Лидии, это было путешествие налегке, хотя одному Господу известно, что там у неё во втором саквояже), он прочёл письмо Нэн Уэллит. У юной няни был аккуратный ровный почерк: прописные буквы не выходили за строчки, «о» и «а» выглядели такими же округлыми, как и в тех редких записках, которые она оставляла Лидии или миссис Брок. Она не испытывает боли или постоянного ужаса.