Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин

Прием по рекомендации, ежегодные взносы, мужской дресс-код, разговоры не для протокола. Туда не приходят выпить, а приходят знакомиться с нужными людьми и вести тихие беседы за плотными портьерами и обедом в столовой с гербом клуба на скатертях. Холт был членом клуба уже пятнадцать лет.

Семья тоже выстроена под публичный образ. Жена, Анна Холт, в девичестве Лангфорд, из старой бостонской семьи, мать троих детей, попечитель Национальной картинной галереи.

Старший сын выпускник Принстона, на государственной службе, второй сын врач в Балтиморе, дочь учится в Уэллсли. Дом в Джорджтауне на О-стрит, кирпичный, девятнадцатого века, три этажа, въезд во двор. Жена держала открытые приемы по средам.

Никаких судимостей. Ни одного публичного скандала. Ни единой газетной строчки в тоне, отличном от ровного уважения.

На фотографиях в светской хронике всегда в темном костюме, гладко выбрит, седые волосы аккуратно зачесаны, легкая усмешка одним углом рта, рука на спинке стула жены. Человек-тефлон. Все, что брошено грязного в его сторону за тридцать лет публичной жизни, соскользнуло, не оставив пятна или жирной полосы.

Я разложил на столе перед собой все, что собрал, и долго смотрел.

Холт не Олридж. Тот офицер, предположительно исполнитель среднего звена, посредник, который отвечал за отношения с картелем, наемниками и заказчиками. Олридж читал Вегеция и вязал римские узлы.

А вот Холт не вязал узлов. Он сидел в клубе «Космос» и обедал с теми, чьи имена не говорят вслух. Он на ступень выше, на том уровне, до которого не добрался Стэнтон и про который Стэнтон говорил Агилере, что выше он не знает и не хочет знать.

И при всем этом Холт не мог быть на самом верху.

Я перебирал его биографию снова и снова, разыскивая его руководителя. Но картина выходила однозначная.

Холт тоже крупный узел связи в структуре Реестра, но далеко не последний. Связной первого круга.

Тот, кто переводит распоряжения сверху и запускает деятельность посредников. Тот, через кого проходят счета. Над ним был еще один уровень, те, кому он передавал отчеты и от кого получал указания. И вот их имен в открытых картотеках не было.

Их я мог увидеть только так следя за Холтом и подсматривая, с кем он встречается в нерабочее время и где это происходит.

Я поехал к «Космосу» один, в личное время, без санкции и без рапорта Томпсону. Я уже много раз нарушил процедуру.

Служебный «Плимут Фьюри», на котором я ездил по работе, теперь стоял у Бюро недвижимый, с пулевыми отверстиями в корпусе, свою машину я брать не мог. Пришлось взять другую служебную машину, старенький но прочный Форд.

Но я больше не полагался на удачу. На пассажирском сиденье под пиджаком лежал «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра, в подмышечной кобуре «Бианки». Во внутреннем кармане пальто короткий «Кольт Детектив Спешиал», такой же, как у Бернса в наплечной кобуре, тот самый запасной, что висел у меня дома на крюке.

Два пистолета, шестьдесят запасных патронов россыпью во внутреннем кармане и в перчаточном ящике. Перед выездом Николь сама проверила оружие, осмотрела барабаны, дослала патроны, провернула, поставила курки на боевые упоры мягко, как умела только она. Сказала только одно: «Я не хочу чтобы когда на тебя снова устроят охоту, ты остался без припасов».

Я обещал что не допущу такого.

«Космос» стоял на Массачусетс-авеню, в районе посольств. Большой особняк во французском стиле, фасад в три этажа, мансарда, по фронтону резные карнизы, высокие окна, в каждом горел мягкий свет, желтоватый и оранжерейный, как полагается частному клубу в зимний вечер.

У подъезда две каменные тумбы, узкая чугунная ограда, тяжелые двери под полукруглым козырьком, у дверей швейцар в темном пальто и фуражке. Подъездная дорожка короткая, машины подъезжают, высаживают пассажиров и отъезжают на боковую улицу, где паркуются под фонарями.

Я заранее проехал квартал, нашел место для наблюдения. На противоположной стороне Массачусетс-авеню, наискось от входа, стояла гигантская и темная католическая церковь Святого Матвея с куполом.

У боковой стены, под нависающим карнизом, оказалась узкая полоса, где можно было поставить машину так, чтоб не попадать в свет уличных фонарей и при этом отчетливо видеть подъезд клуба. Идеальная точка для слежки.

Я подъехал в семь, заглушил мотор и устроился поудобнее на сиденье. Пиджак на колено, фотоаппарат «Никон Ф2» с длиннофокусным «Никкор» триста миллиметров в руках наготове.

Объектив тяжелый, фунта три весу, со штативным кольцом, я укрепил его на полусамодельном подоконном упоре из свернутого пальто, оперев в раму открытого на дюйм бокового окна. Пленка «Кодак Три-Икс», с шестьсот четвертой чувствительностью при форсированной проявке даст мне четкие лица даже при оранжерейном свете подъезда.

Вторник, без четверти восемь вечера, Вашингтон в январе. Сухой, ровный мороз, термометр под тридцать по Фаренгейту, ни ветра, ни снега.

Машины ехали по Массачусетс-авеню ровным потоком, оранжевые натриевые фонари отбрасывали желтый ровный свет на проезжую часть и стены посольств. С Дюпон-Серкл доносился еле слышный шум.

Холт приехал в восемь часов вечера.

Он прибыл на черном, гладком, длинном «Линкольн Континенталь» семьдесят первого года, без единого пятна на кузове, как из салона. За рулем конечно же сидел водитель в темной униформе, молодой и аккуратный.

Машина остановилась у тумб, водитель выскочил наружу, обошел кузов и открыл правую заднюю дверь. Холт неторопливо и уверенно выбрался наружу с видом человека, привыкшего, что ему открывают двери.

Я навел на него объектив, поймал лицо в видоискатель. Высокий лоб, седые волосы аккуратно зачесаны назад, темное кашемировое пальто, под ним темный костюм, в руке кожаный мягкий, разношенный портфель, а не дипломат, сразу видно старую школу.

Гладко выбрит. Я отщелкал три кадра, в анфас, три четверти и в профиль. Длинный шестистволочный затвор «Никона» звучал тише, чем я опасался.

На улице меня бы не услышали разве что заметили бы.

Холт коротко кивнул водителю. Тот сел за руль и отогнал «Линкольн» на боковую улицу. Холт поднялся по трем низким ступеням, швейцар отворил перед ним тяжелую дверь, и он исчез внутри.

Я стал ждать.

Зимний вечер в припаркованной машине это особое удовольствие. Печку включать нельзя, мотор молчит, окна должны быть чуть приоткрыты, иначе их затягивает паром изнутри.

На мне было длинное пальто, под ним толстый свитер, я обернул колени запасной курткой. Пар от моего дыхания ровно поднимался к крыше «Плимута».

Я поочередно разогревал ладони обеих рук о кружку наливая кофе из термоса. Левое предплечье под повязкой то и дело тупо ныло, оно