Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

В общем, беда с детками из девятнадцатого века, ничего-то они не понимают.

– Иван Александрович, а вас кто-то сглазить пытается, – заявила Нюшка.

– Сглазить? – удивился я. – Как это – сглазить?

– А вот, гляньте, что у крылечка нашла.

Нюшка протянула кусок бересты, на котором лежал какой-то волосяной шарик, размером не то с большой грецкий орех, не то с небольшое яблоко.

– И что это за хрень?

– Это не хрень, а штука такая, через которую порчу наводят, – авторитетно заявила маленькая кухарка. – Наступили бы на такой шарик, сразу бы заболели, а потом и вовсе померли. Я его даже в руки брать побоялась, щепочкой на кору замела.

Волосяной шарик и на самом деле выглядел очень мерзко. Не то чтобы я его испугался, но в руки бы не взял. Противно.

– И что с ней теперь, с порчей?

– Надобно ее в проточной воде утопить, с молитвой. Вода на себя всю порчу примет. Но лед на речке. Еще можно в землю закопать, чтобы земля взяла. Земле ничего не страшно.

– Плюнь, – посоветовал я. – Во двор выбрось или в печку кинь.

– В печку нельзя – всю порчу по ветру разнесет.

Я с удивлением посмотрел на Нюшку. Вроде бы умная девчонка, а в какую-то фигню верит? Стоп. А сам-то чем лучше? Кто недавно к бабке ходил, чтобы та больной зуб заговорила? И ведь помогло. Скорее всего – эффект плацебо, самовнушение, отчего зуб перестал болеть.

Только подумал о плацебо, как зуб, словно услышав крамольные мысли, дернулся, заныл, а я мысленно возопил: «Нет, не плацебо, не плацебо, наговор бабушкин помог!»

Фух, отлегло. Нет уж, если помогло, не стоит сомневаться.

Потом очень осторожно (чтобы больной зуб меня не подслушал!) пообещал себе, что, как приеду в Москву, обязательно отправлюсь к настоящему зубному врачу.

– А ты этот шарик в печку брось с молитвой, – посоветовал я. – Если с молитвой, то никакая зараза не возьмет, не то что порча. Мы с тобой люди крещеные, чего нам бояться?

– А ведь и верно, если с молитвой, так в печку, – повеселела Нюшка и пошла жечь эту гадость.

Кстати, если это и впрямь попытка навести на меня порчу или сглаз (даже в мое время хватает дураков, что в это верят, что уж говорить про девятнадцатый век?), так кто постарался? Явно, что не мужчина, а из женщин? Неужели Татьяна Виноградова? Батюшка у нее, насколько знаю, пусть и отстранен от службы, но болтается в городе, а дочка в гимназии учится. Про то, что отец совершил кражу, там не знают (даже если Абрютин и сообщил родственнице, та не проболтается), а если бы и узнали, то вряд ли устроят обструкцию барышне. Нет, не верю, что Татьяна решится на подобную дичь. Хм… А если соседка?

– Аня? – позвал я кухарку. Та гремит на кухне дровами, посудой и ухватом, значит, не услышала, пришлось пойти самому. – Ань, – повторил я. – Ты не обратила внимания – в шарике волосы старушечьи? Седые или нет?

– Да я и не рассматривала, – пожала плечами девчонка, отвлекаясь от дела. – А что?

– Если старушечьи, так, может, соседка наша быкует? – предположил я.

– Быкует? – не поняла Анька.

– Быкует – значит, козлится, – пояснил я. – Марья Ивановна ни с того ни с сего здороваться перестала, отворачивается, словно я перед ней виноват, хотя сама у нас как-то дрова воровала.

– А, так это она ворует? – оживилась Нюшка. – А я-то думала – какая зараза дрова крадет? Заметила, что убывают. Поймать бы, да это ночью надо сидеть.

– Ага, она самая, – кивнул я. – Я ее как-то во дворе застал, бабка уже вязанку приготовила. Мол, у вас дров много, а у нее мало.

– И что вы сделали? – заинтересовалась девчонка.

– Что тут сделаешь? – пожал я плечами. – Вязанка небольшая, под суд за такое не отдашь. Дрова отобрал да и отправил с богом.

– Надо было поленом по хребту дать, – уверенно заявила кухарка. – Чтобы знала в следующий раз, что чужое брать нехорошо. Ну, впредь красть не станет.

– Ань, да ты что? Бить старуху из-за охапки дров?

– Не бить, а уму-разуму поучить, – менторским тоном сказала Нюшка. – Сегодня охапка, завтра охапка, так, глядишь, всю поленницу утащит. Но дело-то не только – сколько украла, а в том, что нельзя брать чужого. А поленом можно не до смерти бить, а так, чтобы почувствовала! Если до старости дожила, не понимает, можно и поучить. Первый раз по хребту, а на второй раз, если поймают, можно и по башке! У нас в деревне всегда так делают. Если кто-то ворует, поначалу не больно бьют, для внушения. Во второй раз попался – тут можно и от души. А в третий…

Что в третий, девчонка недоговорила, но и так ясно. Нравы, однако. Во мне немедленно проснулся судебный следователь. Что это за самосуды проходят в деревне, где и всего-то пятнадцать мужиков? Надо у исправника поднять рапорта за прошлые годы.

– Анна, кого еще в вашей деревне убили? – строго спросил я. – Про конокрада знаю, а еще кого ухайдакали?

– Да никого не убили, не ухайдакали, – фыркнула Нюшка. – Я ж говорю – можно убить, если чужое берут. Обычно умному человеку одного вразумления хватает. Но в нашей деревне не помню, чтобы воровали. Если раньше, при царе Горохе? А вообще, Иван Александрович, идите-ка вы к себе, латынь учите, у меня в печи горшок с гречкой, а пламя большое – не услежу, убежит, останемся оба без завтрака.

Дожил, что называется, до светлых дней. Собственная прислуга выставляет с кухни. Но на кухне она в своем праве. Даже мой батюшка, уж на что он покруче меня и в должности, и в чине, да и в опыте общения с прислугой, с кухаркой не решается спорить.

Нюшка принесла тарелку с дымящейся гречневой кашей и ломоть хлеба. Вот ей, в отличие от хозяйки, не предлагал составить мне компанию. Простите, есть разница между дворянкой, пусть и сдававшей жилье с пансионом, и крестьянской девкой. Социальное неравенство никто не отменял. Хотя, по правде-то, слегка смущало, что сам завтракаю здесь, а прислуга на кухне.

Каша вкусная, простил девчонке все, даже неуважение к хозяину.

– Спасибо, очень вкусно, – поблагодарил Нюшку.

– Ой, скажете тоже, – зарделась маленькая кухарка. – Вы чай будете пить или кофия натрескались?

– Не кофия, а кофе, – поправил я Нюшку. – И не натрескался, а налопался.