Совок-17 - Вадим Агарев

следственной группы. – Надо непременно опередить все недружественные поползновения в отношение нас! Мы их всех обманем! Поступим не по-прокурорски, а чисто по-ленински! То есть, пойдём другим путём. В обход и втихаря! Мы сами пойдём и сами сдадимся! Со всеми нашими партийно-комсомольскими потрохами! В том смысле, что сдадимся мы не своему начальству, а сразу москвичам. Вы ведь, товарищ Колычев, коммунист, я надеюсь? Мы-то с геноссе Игумновым, уж точно, самые, что ни на есть правоверные комсомольцы!

Во взгляде, которым в меня упёрся младший советник юстиции Колычев, понимания я рассмотрел немного. А, если быть совсем объективным, то в прокурорских глазах его, этого самого понимания, не было вообще.

– Я смотрю, весело тебе. Корнеев?! Ты сейчас что мне предлагаешь? – проговорил он наконец. – Самим выйти на московских и сказать: Здравствуйте, дорогие товарищи, у нас тут, возможно, межобластной серийный детоубийца нарисовался! Так, что ли? Ты серьёзно предлагаешь мне это сделать?

– Настолько серьёзно, что даже сам себе не нравлюсь, – вздохнул я, досадуя на медленное понимание прокурорским моей идеи. – Только не «Здравствуйте, товарищи, спасайте нас!» сказать, а несколько иначе. Пока проверяющие москвичи ещё здесь, им надо вовремя слить одну простую вещь: у нас уже есть живой фигурант по резонансному делу союзной значимости! А еще есть его признание по трём местным эпизодам. И самое главное, есть принципиальный следователь, который всё это держит в своих чистых руках. Пока еще держит и пока еще в чистых…

– Погоди! – нетерпеливо перебил меня Колычев. – Ты же сам говорил, что Москве эта маньячная серия поперёк горла будет! Что москвичи нас же и раздавят за наши же подвиги!

– Да, говорил! – не стал отпираться я от слов, самим же ранее произнесённых. – И еще раз повторю, если кто-то этого не понял! Вот только одно вам неведомо, уважаемый Владимир Васильевич, то, что Москва Москве рознь! Те, которые здесь, они для того к нам и понаехали, чтобы говна на местное руководство накопать! И на самый верх ЦК это говно предоставить! Как свидетельство своей неподкупности и партийной принципиальности! – опасливо покосившись на развесившего уши Антона, без какого-либо стеснения объявил я ключевую мысль своих затейливых измышлений. – Только на этой клавиши из всего этого пианинА у нас с вами и получится сыграть!

Проследив за моим беспокойным взглядом, следак тоже поморщился. Видать и он тоже не был в восторге от того, что ничего не понимающий юноша сидит и впитывает в свой мозг концентрированную антисоветскую ересь. В его служебном кабинете и в его личном, колычевском, присутствии.

Меж тем, Игумнов снова взялся поочерёдно зыркать то на меня, то на Колычева. На лице у него было написано, что на истфаке пединститута их таким сюжетам не учили. Там ему, видимо, рассказывали, что советская власть всё видит и всё знает. Что даже ошибок каких-то, подобных мной только что озвученный, она, вероятнее всего, не совершает. А, стало быть, то что в режиме реального времени из себя сейчас извергает старлей Корнеев, это есть ни что иное, как полный абсурд и антисоветский бред. И, кроме того, это самый настоящий правый уклонизм. Цинично помноженный на оголтелый троцкизм, и гнусную зиновьевщину. Потому как все ошибки родной партии давным-давно уже остались в далёком прошлом, то есть, еще до НЭПа и принятия ГОЭЛРО. А сейчас на дворе, слава богу, уже давно благоухает Советский Союз своим развитым социализмом. И вообще, как когда-то выразился великий Ленин, «Учение старика Маркса по-любасу всесильно, потому что оно в натуре единственно верно!»…

– Ты, Игумнов, сходил бы в буфет! – встрепенулся мудрый товарищ Колычев и полез в карман своего прокурорского кителя. – Заварки пачку возьми. Маленькую. Ну и конфет еще каких-нибудь! – доставая из бумажника зелёную трёшницу, полупопросил-полуприказал он. – А то у меня тут всё закончилось, а нам до обеда мозги хоть чем-то, а питать надо! Давай, давай, шевелись, Игумнов, шевелись!

Судя по скривившейся физиономии молодого, но раннего историка, он отлично понял, что его таким вульгарным образом просто-напросто исторгают из этого помещения. Равноудаляют, так сказать, от скользких и совсем не фиалками пахнущих секретов. Секретов, безусловно, идеологически не выверенных и потому вступающих в откровенное противоречие с линией партии.

Антон даже не попытался скрывать морально-нравственных терзаний, которые он не поленился нацепить на свою недовольную физиономию. Сохраняя на лице кисляк, старший опер Игумнов обиженно выдернул из прокурорских пальцев засаленную трёшку. Однако, демонстративно хлопнуть дверью, когда выходил из кабинета, он всё же не решился.

– Ну?! – поиграв желваками, сузил на меня глаза младший советник юстиции. – Рассказывай, умник, чего еще ты там надумал? Я же вижу, что сказал ты не всё!

И снова я не смог удержаться от тяжкого вздоха. Вздоха, полного разочарования. По отношению к IQ старшего коллеги из надзирающего за мной органа. Интересно, это он так тонко придуривается? Или же действительно, не понимает того, что я пытаюсь донести до его сознания? Нет, всё же маловероятно, что он сейчас дуркует. Скорее всего, на самом деле тупит и не догоняет. Хотя бы по той простой причине, что не довелось ему несколько пар обуви стоптать на паркетах и красных ковровых дорожках министерских кабинетов. Да, Владимир Васильевич Колычев далеко не дурак и не пешка. И да, он старший следователь городской прокуратуры в областном центре. А еще он очень квалифицированный и грамотный следак. Но и только! В причинно-следственных связях столичных интриг он не искушен. Особенно, в интригах межведомственных и вдобавок союзного уровня. И вообще, времена нынче иные, нежели те, в которых опыта такого рода набирался я сам.

– Ничего особенного я не надумал, Владимир Васильевич! – не стал я тыкать носом прокурорского майора в его местечковую несмышлённость. – Я предлагаю воспользоваться моим личным знакомством с одним из московских товарищей! – залив глаза подростковой наивностью, встретил я ими взгляд своего временного, но строгого руководителя. – И по-товарищески, но со всей нашей пролетарской принципиальностью слить ему наших недругов. Всех недовольных ходоков и просителей из соседних областей! Тем более, что по именам и фамилиям своим нам они пока не известны! А это, я считаю, для нас с вами, едва ли не самое страшное!

Изъяснившись более или менее ясно и нимало не убавляя в собственных зрачках комсомольской искренности, продолжал я рассматривать брови товарища Колычева. Приём старый и верный. Иногда во время непростого разговора совсем необязательно сверлить пристальным взглядом глаза собеседника. Порой немигающий взор на брови визави работает гораздо эффективнее, нежели обычная борьба взглядами. Когда смотришь на брови оппонента, взгляд сам собой получается неопределённо-равнодушным. Ровно таким, чтобы