Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

Перехватив многозначительный взгляд Толстого, я скорректировал маршрут. Проводник советовал огибать еще и подворье со злыми собаками.

Ближе к полуночи палатка опустела, проводника отправили к костру с миской каши.

Граф задержался у выхода.

— Завтра проинспектирую рощу, брод и двор мельника.

Надвинув фуражку, он скрылся за пологом.

Дождавшись, пока стихнут его шаги, я придвинул карту. Линий на ней почти не осталось, сплошь комментарии.

Тщательно скопировав часть данных на штабной чистовик, я оставил там самое необходимое: базы, переправы, курьерские тропы. Исчерканный рабочий лист отложил подальше от посторонних глаз.

Спина ныла.

Я всегда добивался идеального преломления света в камне. Создавал сложную механику и точную оптику. Ошибка мастера с драгоценным камнем стоила испорченной оправы. Ошибка в расчетах тайных троп грозила потерянными жизнями.

Поэтому Толстой и злился. Он рвался помогать армии с саблей наголо, а я вынуждал его превращать наш Отряд в слаженный механизм, способный функционировать в хаосе предстоящего отступления. А ведь в штабных играх в Архангельском я не раз описывал именно отступление, убеждая всех в высокой вероятности именно такого развития событий.

Я чуть сдвинул край бумаги, обнажив изгиб Немана. Тонкая карандашная черта. Совсем скоро через эту реку переправятся корпуса Наполеона.

Сон не шел. Прихватив трость, я выбрался из палатки и побрел к кострам.

Ночной лагерь жил своей жизнью. Возле походной кухни солдаты, дожидаясь кипятка, лениво переругивались из-за Бонапарта. Кто-то божился, что корсиканец увязнет на первом же тракте. Чуть поодаль казак возился с ременной петлей у телеги под тусклый свет фонаря, пока местный мастеровой указывал ему на потертости кожи. У ящиков пристроился безусый рекрут. Парень старательно выводил буквы на клочке бумаги, пугливо накрывая строчки ладонью при каждом шорохе.

Выяснив у дежурного количество напоенных лошадей, я велел с рассветом ткнуть носом старшего плотника в треснувшую втулку и прошелся до переднего охранения. Бытовые хлопоты отвлекали слабо.

У дальнего костра всплыла фамилия Кульнева. Говорили о генерале с особым уважением, которое невозможно навязать. Днем Яков Петрович спешился у казаков, вник в проблему с худыми подковами и лично распорядился выдать мешок сухарей запоздавшему разъезду. В штабной рапорт подобную мелочь никто не впишет, а вот солдатская память хранит такие вещи.

В прошлой жизни Кульнев оставался для меня энциклопедической справкой. Генерал-майор, погиб в первые недели вторжения вроде как от пушечного ядра. Передо мной был живой человек с густыми бакенбардами, сжимающий краюху хлеба. Он от души хохотал над нашей «винной телегой», запросто общался.

Кульнев, Неман, Вильно, Двина, корпус Витгенштейна… Успешное преследование французов. И ядро. Не помню где именно. Календарный разнобой мешал ухватить точную дату.

Предупреждать Якова Петровича бессмысленно. Советовать боевому кавалеристу беречься артиллерийского огня равносильно просьбе не дышать. Выслушает, кивнет из вежливости и умчится в самое пекло. Штабными бумагами такого командира не удержишь, его авторитет держится на личном присутствии в гуще рубки.

Именные инструкции чреваты. Начнутся шепотки о причинах особой заботы, поползут слухи. Лишние пересуды в войсках нагонят мистику, а оно мне не нужно.

А если придумать какой-то общий регламент? К примеру, в случае тяжелого ранения старшего офицера на передовой, ближайшая легкая повозка с медикаментами срывается с места. В комплекте: лекарь либо толковый фельдшер, холст, спирт, питьевая вода и опытный проводник. Донесение отправляется вдогонку.

Я мысленно записал: «При критическом ранении ответственный чин действует по обстановке, рапортуя позднее». Бюрократическая формулировка маскировала мою паранойю под заботу о генералитете. Окажись однажды на носилках Яков Петрович, к нему помчится укомплектованный экипаж с четким планом действий.

Помогут Сычев и Фрол. Первый сохранял холодный рассудок при любом событии, второй ему в подмогу. Алгоритм им нужно вбить в головы заранее, обычная служебная рутина.

Я вернулся в свою «берлогу». Бумага стерпит все, вот только реальности на нее плевать. Маршрут придется корректировать на ходу, рискуя разминуться с целью на десяток фатальных верст. Оставалось уповать на подготовленных людей.

Снаружи скрипнули сапоги.

— Григорий Пантелеевич? — раздался хриплый голос Потапенко.

Он протиснулся внутрь. Лицо серое от пыли, голенища в свежей грязи — явно срезал путь через низину.

— Секрет докладывает. Обоз наш отставший тянется по старому тракту. Мастеровые, конвой, телеги с фурнитурой. В лагерь втянутся затемно, колесо там у одной подводы на ладан дышит.

Лист с фамилией генерала быстро исчез под стопкой пустых бланков.

— Сколько человек?

— За два десятка. Животина еле ноги волочит. Постовые их у старой ямы перехватили.

Поднявшись из-за стола, я улыбнулся. Главные винтики моего эвакуационного механизма прибывали прямо сейчас.

— Высылай навстречу помощь, — распорядился я. — Фонари приглушить, не гомонить. Колесо осмотреть до захода на территорию. Располагать прибывших у дальнего плетня, там земля тверже. Нужно осмотреть копыта, со своими лошадьми до проверки не смешивать. Кухню поднять.

— Сделаем.

Он исчез за пологом. Накинув плащ, я вышел следом. Лагерь оживал, из темноты донесся вопрос о количестве прибывающих. Отрезав, что работы хватит на каждого, я зашагал к тракту.

Ночная сырость выветрила кабинетные размышления.

— Шевелись, братцы! — прикрикнул я, ускоряя шаг. — Свои идут. Встретим как положено.

К утру телеги благополучно втянулись в лагерь. Подводы согнали к дальнему плетню, лопнувшее колесо сбросили еще в потемках, а медикаменты пересчитали. Доклад оказался лаконичным: тракт разбит, личный состав вымотан, груз доставлен в сохранности. Федор Иванович, присутствовавший засыпал их вопросами о разъездах, состоянии и скрытых тропах вдоль старой дороги. Для графа любая мелочь становилась элементом тактики.

Я с головой ушел в утреннюю суету. Мастеровые стягивали ткань с «Аврор», казаки гнали табун к водопою. У одной из повозок Фрол дергал крепежные ремни.

— Слышь, кинь ремешок к пьющей телеге! — гаркнул один из казаков проходящему мимо товарищу.

Это прозвище уже гуляло по лагерю.

У штабной палатки я общался с прибывшими, когда со стороны тракта показалась группа всадников. В едущем впереди офицере по лихой, пружинистой посадке я признал Дениса Васильевича Давыдова. За ним рысили несколько человек.

Спешившись, Давыдов первым делом подошел к графу.

— Федор Иванович! Прибыл с пополнением. По пути прочесали лесок, выловили местного, знающего тайную тропу к мельнице. Сдал его казакам.

— Годится, — кивнул Толстой.

Мы с Давыдовым тепло обнялись, все же Отряд сплотил нас. Толстой после своей порции объятий спросил:

— Кого привел?

— Корнет Лодыгин. Как и обещал, пристроил его к делу. И Александр Самойлович Фигнер, о визите которого Григорий Пантелеевич, полагаю, уведомлен.

— Уведомлен, — подтвердил я. — Рад видеть тебя в здравии, Денис Васильевич.

Давыдов расплылся