Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

Возвысишь одного — наживешь кровного врага в лице другого. Отстранишь — потеряешь хватку. Саламандра тасовал людей просто: этого в поле, того в штаб, этого беречь как зеницу ока, а вон того гнать в шею. Подобная свобода действий и не снилась Государю.

Стук в дверь прервал размышления.

— Войдите.

Дежурный офицер протянул пакет с западного направления.

— Откуда? — бросил Александр.

— Через передовой пост, ваше величество. Сперва казачий разъезд, затем конный вестовой.

Офицер откозырял и исчез.

Александр развернул донесение. Снова шевеление на кордоне. Французские авангарды вплотную у Немана. Разговоры о понтонах.

Дочитав, Государь бросил лист на стол.

Россия обязана ждать. Это бесило. Он не имел ни малейшего права двинуть полки первым, чтобы завтра парижские газеты не заголосили: «Агрессия Петербурга!». Колеблющиеся в Вильно, Варшаве и Берлине только и ждали повода перебежать к Бонапарту. В глазах Европы Россия должна остаться жертвой вероломного нападения, а не зачинщиком бойни.

Значит, придется продолжать рутину, инспектировать фураж, считать телеги, вытрясать душу из живых свидетелей, держать вестовых в седле.

Глубокой ночью, выпроводив последнего докладчика, Александр строго-настрого запретил тревожить себя без крайней нужды. Дежурный адъютант выдохнул. Свита валилась с ног, воспаленные глаза, сорванные голоса, затихающий скрип перьев в приемной. Сумасшедшая карусель из запыленных курьеров, интендантов, просителей и штабных с их картами, бесконечными ведомостями и клятвами.

Оказавшись наконец в одиночестве, император склонился над столом. Прямо перед глазами распласталась карта с изгибом Немана. Вид карты осточертел, он недовольно отвернулся от стола и подошел к окну.

Сбоку, за стеной звякнул фарфор, лакеи убирали посуду после вечернего чая. За окном простучали колеса легкой пролетки. В доме напротив ярко светились окна, у крыльца переговаривались двое. Один беззаботно рассмеялся, тут же осекся, воровато оглянулся и надвинул шляпу. Город продолжал сплетничать и пережевывать штабные слухи. Обыватели страстно убеждали друг друга в том, что корсиканец просто блефует ради выгодного мира.

Глупо злиться на чужую надежду. Весь день император гнал от себя точно такие же мысли, просто прятал их за казенными словами: «выдержка», «проверка донесений», «государственная необходимость». Жалкие крохи самообмана.

Александр отвернулся от собственного бледного отражения и уставился на улицу. У крыльца меняли лошадей. Лакей высоко задрал фонарь, кучер молча перестегивал постромки. Умилительная мирная сценка, если забыть о горе рапортов на столе.

Бонапарт обожал вырывать капитуляцию еще до первого пушечного залпа. Войска у границы всегда служили лучшим аргументом.

Тильзит напомнил чувством дежавю. Жара, плеск речной воды о доски плота, теснота. Бегающие, цепкие глаза корсиканца. Разговаривать после Фридландского разгрома приходилось с позиции побежденного.

Затем случился Эрфурт с его театрами, расшаркиваниями и сусальным согласием. Наполеон виртуозно загонял собеседника в угол, вынуждая выдавать капитуляцию за добровольный выбор. Александр тогда улыбался в ответ, прекрасно понимая истинную цену этим клятвам. Между речами о вечном союзе и реальным доверием зияла бездна.

И все же иногда император французов давал задний ход, в те моменты, когда политический шантаж приносил больше дивидендов, чем штыковая атака. Хотелось верить, что Бонапарт вновь затеял свою излюбленную игру.

Дьявол крылся в деталях. Их накопилось много. Корпуса у реки, бесконечные вереницы обозов, понтоны, бурление в Литве и экстаз варшавской шляхты. Да, корсиканец любил нагнать жути. Но иногда густой дым означает настоящий пожар. Человек действительно готов отдать приказ.

Придется держать удар.

А если решение в Тюильри уже принято?

Александр нахмурился. Сохранит ли Барклай строй при отступлении? Успеет ли Багратион вырваться из клещей? Литовские паны мигом начнут высчитывать, чья сторона берет. Петербургские салоны займутся поиском козлов отпущения еще до выстрелов.

Государь был повязан условностями. Александр уперся лбом в холодное оконное стекло.

В домах гасли огни. Обыватели ложились спать, чтобы завтра вновь обсуждать цены на овес. Вглядываясь во тьму, император яростно уговаривал себя: Наполеон еще может сдать назад. Бряцать оружием, выкручивать руки дипломатам, заставить весь мир с ужасом пялиться на Неман в ожидании русской капитуляции. Старый проверенный фокус, довести угрозу до абсурда и выдать это за дипломатическую победу.

Нужно просто переждать…

Глава 22

Я проводил Кульнева взглядом до самых штабных палаток. Яков Петрович держался с небрежной грацией. Возле дороги перед ним расступались казаки, офицеры тянулись к козырькам. Генерал отзывался с хрипловатым весельем. По одному только гулу голосов становилось ясно как армия его обожает.

От этого всеобщего обожания на душе заскребли кошки. Кульнев погибнет совсем скоро. В самом начале кампании.

В лоб такую проблему не решить. Подойди к рубаке-кавалеристу с советом беречься летящих ядер — он просто расхохочется. Такие, как Кульнев, лезут в самое пекло первыми.

Рядом переминался Денис Давыдов. Улыбка после встречи с Кульневым еще играла на его губах, однако взгляд уже сделался цепким. Идеальный кандидат. Знает генерала по прежним войнам, служил с ним. Да и в нашем Отряде Денис Васильевич давно прижился: еще под Архангельским в усадьбе Юсупова гонял вместе с нами по бездорожью. Ему не нужно разжевывать реальное назначение «Аврор».

— Денис Васильевич, на два слова, — негромко позвал я, увлекая его за собой. И бросил через плечо: — Федор Иванович, одолжу Давыдова на пару минут?

— Забирай, Григорий Пантелеевич, — отмахнулся Толстой.

У края стоянки мужики разгружали последние подводы. В лагере шепот разносится по палаткам, поэтому я сразу перешел на деловой тон.

— Порядки Отряда знаешь, Денис Васильевич, — начал я. — Здесь медом не намазано. Дороги незнакомые, неразбериха с приказами… Федор Иванович у нас начальник, все распоряжения идут через него. Но мне позарез нужен человек, способный держать прямую ниточку с авангардом. Конкретно — с Кульневым.

— С Яковом Петровичем?

— Именно. Ты к нему подкатишь как свой. У любого другого штабные крючкотворы сломают всю задумку. Тебя же выслушают хотя бы.

— И что прикажешь передавать, Григорий Пантлеич?

— Диспозицию. Где наш лекарь, где стоят подводы. Как раздобыть свежих лошадей. Узнаешь, что Кульнев затевает движение — дай знать. Появится у них там тяжелый раненый, врачебный ящик должен умчаться тотчас.

— Полагаешь, его скоро пустят в дело?

— Он сам его себе найдет.

— Будто нянькой хочешь приставить меня к нему…

— Боже упаси. Яков Петрович от надзора взбеленится. Физически ты остаешься при Толстом, но держишь руку на пульсе авангарда. Увидел шанс придвинуть лекаря поближе к позициям — шепни мне. Потребуется — напомни самому генералу про наши быстрые экипажи.

— Рассмеется ведь.

— И пусть. Лишь бы вспомнил, когда