Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

К вечеру строчки на бумаге окончательно поплыли перед глазами. Даву, Мюрат, Ней, курьеры, переправы, проклятый фураж, Кульнев… Вчитавшись в один и тот же абзац в третий раз и не уловив смысла, я с раздражением отшвырнул кулибинскую авторучку. Мозг отказывался переваривать все это.

Выбравшись из душной палатки, я вздохнул воздух полной грудью. Лагерь готовился ко сну, у подвод хрипло лаялись из-за тюков, возле кухни звенели ведрами с кипятком, у коновязи фыркали стреноженные лошади.

У дальних телег обнаружился Толстой. Отпустив казака, граф развернулся ко мне:

— Григорий Пантелеевич, пройдемся-ка к реке.

— Чегой-то?

— С того, что у тебя взгляд, как у ростовщика перед банкротством. Того и гляди начнешь людей по укладкам распихивать. Идем.

— Приказ начальства?

— Дружеская просьба.

У денщика Федор Иванович прихватил походную флягу и пару кружек. Мы миновали караулы — часовой вытянулся, Толстой мимоходом уточнил про смену — и мы спустились по склону.

Внизу, под кустами, темнела узкая речушка. Мы устроились на сухом поваленном стволе. Наверху продолжал шуметь лагерь, ржали лошади на водопое, доносился казачий смех. У воды звуки глохли в песке. Только сейчас, вытянув ноги, я осознал, насколько меня вымотало все это.

Толстой плеснул на дно немного вина.

— Держи. Веселить не станет, зато мозги от цифр отцепит.

Я проворчал что-то нечленораздельное, принимая кружку.

Граф смотрел на текущую воду, не оборачиваясь ко мне.

— Ты весь день пытаешься в одиночку утащить на хребте целую войну. Давыдов, Кульнев, лекари, маршруты французских корпусов… Зачем ты жилы рвешь, Григорий Пантелеевич? О высоких материях и пользе отечеству давай не будем. Это я и так вижу.

Вино оказалось кисловатым. Оно смыло с языка пыль, но не усталость.

— Дома жалко, Федор Иванович.

— Какие?

— Всякие. Твой. Свой. Мастерскую, где пацан-подмастерье получает подзатыльник за кривой рез, а потом упрямо садится за верстак. Лавку, куда мужик приходит за серебряной ложкой на крестины и гордится этим до икоты. Двор, где соседки с утра орут из-за пропавших кур. Грянет война — и всю эту суматошную жизнь пустят под откос.

В моем оставленном времени понятие Родины давно «затаскали», превратив в повод для ядовитых насмешек. На пороге большой крови этой эпохи, все просто. Страна — это привычка узнавать свой двор по скрипу ворот. Француз любит свою Францию, немец — свои порядки. От количества пролитой крови или дурости начальства эта любовь никуда не девается.

Но вслух я выдал сухой остаток:

— Мне до одури не хочется, Федор Иванович, чтобы чужаки вышибали ворота сапогами. Не хочу, чтобы мои станки заставили клепать оружие для их победы. Вот и вся философия.

Граф пригубил из кружки.

— Нормальная философия, человеческая.

Слова прозвучали на удивление буднично, узел в груди слегка ослаб.

— Ну а тебя что держит? — я повернулся к нему. — Только без ссылок на устав и государеву службу.

— Вот видишь, умеешь же припереть к стенке. — Толстой тихо рассмеялся, покрутив кружку в пальцах. — Честь, наверное. Затертое словечко, да лучше не придумали. Ну и Аннушка. Хочу вернуться к ней на своих двоих, и чтоб глаза прятать не пришлось.

Он назвал ее имя будто обозначил свой якорь.

— Ждет?

— Кто ж их, женщин, разберет, — пожал плечами Федор Иванович. — Они по нашему удобству ждать не обязаны. Но план у меня такой: войти, сморозить с порога какую-нибудь гусарскую чушь, дождаться, пока она вспыхнет, а потом все-таки рассмеется. Такая вот стратегия генерального сражения.

— Достойная цель.

— Для кавалериста — слишком домашняя. Полк бы не оценил.

Я позволил себе искреннюю улыбку.

— Фамилия еще, конечно, — добавил Толстой. — С моим родовым древом в обозе не отсидишься. Не то чтобы мы все поголовно святые, всяких хватало. Но уж если носишь имя — носи так, чтобы самому с утра в зеркало смотреть не тошно было. И люди, само собой. Отряд наш.

Он повернулся ко мне:

— Поначалу я думал: что за балаган? Телеги, лекари, мастера, ты со своими чертежами… А сегодня прикинул: если вся эта махина выйдет из-под контроля, мужики начнут гибнуть от нашего бардака, а не от французского штыка. Надо держать вожжи.

— Собственно, поэтому ты здесь и командир.

— И поэтому ты сейчас меня послушаешь. — Голос графа стал жестче. — Прекращай лично лезть в каждую яму. Увидел прореху — сообщи мне. Потребовалось передвинуть лекаря — скажи, я выделю лошадей. Ты не вытянешь это ярмо в одиночку.

Встретившись с ним взглядом, я понял, что пререкаться бессмысленно.

— Ладно, пойдем, — подытожил Толстой, допивая остаток вина.

По дороге к палаткам Толстой перехватил урядника и велел с рассветом проверить спуск к нижнему броду. Прагматик до мозга костей — даже после разговоров о любви и чести. И я шел следом, понимая, что именно такой противовес мне и был нужен. Человек, способный обрубить мои метания, осадить горячие головы и навести порядок.

Далеко за полночь доставили пухлый пакет, запечатанный сургучом. Я как раз сидел над своими дневными записями, лениво поглядывая на заметки. Дежурный гонец сунул бумаги караульному, получил небрежную роспись и растворился в лагерной суете.

Почерк Варвары я узнал сразу, лезвие походного ножа вскрыло конверт. Пододвинув ближе огарок свечи, я вытряхнул на стол содержимое: само письмо, короткую поименную ведомость и отдельную смету.

«Григорий Пантелеевич, доктор Беверлей выехал к вам с частью людей Отряда. С ним следуют офицеры, которых Борис Николаевич Юсупов готовил в Архангельском».

Я на мгновение прикрыл глаза. Беверлей сейчас был нужен больше всех. Обывателю можно часами вдалбливать правила сортировки раненых и стерильности, но окровавленный солдат слушает врача, а не странного ювелира с тростью. Беверлей знал мои жесткие стандарты.

Юсуповские офицеры — отдельный подарок. Борис Николаевич терпеть не мог шагистики. Под Архангельским он прогонял людей через настоящую полевую изнанку, которую армия обычно постигает уже на собственной крови: как делить и собирать обоз, кому всучить запасную лошадь и как заставить до смерти уставшего мужика молча выполнить приказ. Что еще больше радовало так это то, что мы тысячи раз «отыгрывали» движения армий, которые сейчас начнутся со дня на день. Для них все это будет не ново.

Следующий лист заставил меня подобраться.

«Михаил Михайлович Сперанский связался со мной по вашему проекту о снабжении войск при движении от границы вглубь страны. Первую выборку из ваших расчетов я ему уже выслала».

О как. Быстро он. Сперанский копнул