Великий Кузнец - 1 - Анри Олл

А я… я был растерян. Да, внутри сидел опыт человека из другой жизни, знавшего цену бюрократии, арендной платы и психологических травм. Этот опыт подсказывал алгоритмы: составить бюджет, оценить риски, рассмотреть варианты. Но он был беспомощен перед детским телом, перед отсутствием реальной власти, перед леденящим страхом за это молчаливое дитя на соседней кровати. Я чувствовал себя неловко: мне, по сути, было больше, чем двенадцати, но в этом мире я был именно двенадцатилетним подмастерьем почти без гроша за душой. Для столичного города все, что у меня было — это не деньги, а смех. Моя «взрослость» была призраком, который не мог подписать контракт, не мог требовать справедливости, не мог защитить нас физически от реальных угроз.

И каждый вечер, глядя на то, как медяки исчезают из кошелька, я заставлял себя думать. Варианты вырисовывались чёткими и безрадостными. Если отбросить простой вариант пойти в безранговые наемники-подсобники, то…

Вариант первый: окраина. В любом случае, как и в варианте выше, требовалось уехать из самого сердца Аргониса, прочь от квартала Старых Стен, от всевидящих глаз барона Лествицы. Пересечь внешние стены, поселиться в одной из слобод, что теснятся у их подножия. Там жизнь дешевле, люди проще, опасность со стороны обиженного дворянина будет призрачнее, наверное. Я мог бы найти работу подмастерьем: не у такого мастера, как Григорий, конечно. У какого-нибудь деревенского кузнеца, что чинит плуги, подковывает волов и колит лезвия для кос. Работа тяжёлая, грязная, скучная, но я основы знал. Горн раздуть, металл до нужного цвета нагреть, держать заготовку: справлюсь. Платят там копейки, но, возможно, хватит на еду и крышу над головой. Для Ани это могло бы стать тихой гаванью, местом, где она могла бы медленно, очень медленно приходить в себя, где её не будут преследовать тени прошлого.

Вариант второй: бегство домой. Дождаться Василия-купца или любого другого каравана, идущего в сторону Зорени и вернуться. К отцу, к матери, к тёплому, пахнущему деревом и хлебом дому, где тебя любят просто за то, что ты есть. Я почти не сомневался: Степан и Анастасия, узнав нашу историю, распахнут двери и примут Аню как родную дочь. Ей там будет безопасно, тепло, её будут лечить заботой и тишиной родных полей да хвойных лесов. А я…

Я мог бы снова стать плотником: работа честная, знакомая. Но мысль эта вызывала во мне тихую, но упрямую панику. Почему-то это означало похоронить все мечты, которые частично зародились и точно окрепли здесь, в Аргонисе, мечты о магии, о ремесле, о том, чтобы вырваться из предначертанной колеи. Мечты, которую частично передал мне мой учитель. Словно это предательство по отношению к самому себе и к той искре, которую зажёг во мне Григорий. Зорень: там нет фестивалей кузнецов, нет гильдий авантюристов, нет библиотек, где можно что-то узнать о своём даре, нет даже намёка на ту жизнь, о которой я начал позволять себе думать. Однако, было кое-что поважнее: пускай путь в Зорень немного опасен и стоит много серебра, все же, это явно был бы выбор в пользу безопасности и благополучия Ани.

Лежа в темноте и слушая ровное, но беспокойное дыхание Ани, я метался между этими полюсами, пытаясь выдумать третий и четвертый варианты. Быть взрослым в мыслях оказалось в тысячу раз тяжелее, когда за каждое решение отвечаешь не только своей, но и чужой судьбой.

«Что же мне предпринять?» — этот вопрос висел в душном воздухе комнаты, смешиваясь с запахом старого дерева и отчаяния. Ответа не было. Было только тяжёлое, давящее молчание будущего, требовавшего выбора. И время, которое таяло с каждым звоном уходящей в таверну монеты.

…

Наступившее утро не принесло ясности, но принесло осознание: времени на раскачку нет. Медяки таяли, Аня пребывала в тихом оцепенении, а город вокруг жил своей жизнью, абсолютно не заботясь о нашей растерянности. После скупого завтрака (хлеб, сыр, вода) я твёрдо сказал Ане, что ухожу по делам и вернусь к обеду. Она лишь кивнула, не отрывая взгляда от окошка. Это её молчаливое доверие, её беспомощность, давили на плечи тяжелее любой кувалды.

Я вышел на Кривой переулок. Утро в квартале Ремесленников было шумным и деловитым. Со всех дворов доносился стук молотков, визг пил, запахи свежей стружки, кожи, разогретого масла и металла. Люди спешили по своим делам с озабоченными лицами: наш траур, наша потеря были здесь невидимы.

Мой путь лежал через оживлённый торговый квартал к трактиру «Золотой Якорь». Я шёл быстро, почти бежал, стараясь заглушить внутреннюю дрожь действием. План был прост как стальной слиток: найти Василия. Если найду — описать ситуацию, договориться о возвращении в Зорень, даже если придётся отдать последние серебряники. Если его нет — искать любой попутный караван, идущий в ту сторону. И если этот план рухнет — тогда, уже после обеда, я отправлюсь за внешние стены, в слободы, и буду стучаться в каждую кузницу или мастерскую, предлагая себя в подмастерья за еду и кров. Можно будет также обратиться и к Ивану Молоту за рекомендацией, либо советом. Вряд ли он возьмет второго подмастерье, да еще и с девчонкой, однако точно поможет хоть чем-то.

Торговый квартал встретил меня волной звуков и запахов. Крики зазывал, бряцание весов, ржанье лошадей, ароматы свежего хлеба, пряностей, вяленого мяса и, конечно, менее приятные: навоза, пота и тухлой воды. Я пробирался сквозь толпу, цепким взглядом выискивая знакомые лица или повозки. Сердце колотилось, но не от усталости, а от тревожной надежды.

«Золотой Якорь» был солидным, хоть и не роскошным заведением: двухэтажное каменное здание с добротной дубовой дверью и вывеской в виде якоря, покрытого позолотой. Здесь останавливались купцы средней руки, вроде Василия.

Я толкнул дверь. Внутри царила утренняя, деловая атмосфера. Несколько купцов в дорожных плащах обсуждали что-то за столиками, прихлёбывая из глиняных кружек. Слуги протирали полы. В воздухе витал запах жареной колбасы, лука и свежего хлеба.

И он был там. Василий сидел за угловым столиком, заканчивая поздний, неторопливый завтрак: яичница с салом, ломоть ржаного хлеба, кружка чего-то горячего. Он выглядел так же, как и месяц назад: аккуратная бородка с проседью, умное, расчётливое лицо, добротный кафтан. Увидев меня на пороге, он сначала лишь скользнул оценивающим взглядом, как на любого вошедшего. Потом его брови медленно поползли вверх.

— Яр Громов? — спросил он, и в его обычно спокойном голосе прозвучала неподдельная